Они прочесывали лес, ущелья, подножия скал. Они находили следы. Но это были не следы беглянки. Это были следы диких зверей. Прошло несколько часов. Мои шансы выжить в этих диких местах в одиночку таяли с каждой минутой. И я уверена, что в его душе боролись два желания: найти меня живой, чтобы наказать, и найти меня мертвой, чтобы никто другой не мог мной обладать.

Наконец, один из разведчиков, посланных вперед, примчался обратно с донесением. Он нашел след. Не мой. Он нашел тропу, ведущую вглубь гор, к скрытой долине. И он видел там… людей. Диких, неизвестных горцев.

Эдвин понял, что это его единственный шанс. Если я жива, я могла попасть к ним. В качестве гостьи. Или пленницы.

Король повел свой отряд по этой тропе. Осторожно, без шума. Он был охотником, идущим по следу.

И вот они вышли на утес, с которого открывался вид на долину. На поселение Детей Скал. И на то, что происходило на плато перед пещерой драконов.

Картина, которая предстала перед его глазами, была невозможной. Она не укладывалась ни в какие рамки его мира.

Внизу, на выжженном плато, находилась я. Его сбежавшая, непокорная жена. Я не была в цепях. Я не была пленницей. Я стояла рядом с одним из огромных, умирающих монстров. Протягивала ему руку, и в ней было что-то, похожее на еду. А дракон… он не сжигал меня. Он не разрывал меня на куски. Он осторожно, почти нежно, брал еду из моих рук.

А потом произошло то, что стало для Эдвина последней каплей. То, что взорвало его мозг.

Игнис, вожак клана, древнее, могучее существо, которого он, король, не смог подчинить силой, перед которым отступила его армия, медленно, с величавым достоинством, склонил свою огромную, уродливую голову передо мной. Это не был поклон раба. Это был знак уважения. Знак благодарности. Знак признания равного.

Эдвин смотрел на эту сцену, и мир для него перевернулся.

Это была не просто женщина. Это была не просто его игрушка. Перед ним была сила, с которой он не знал, как бороться. Сила, которая действовала не мечом, а словом. Не приказом, а состраданием. И эта сила добилась того, чего не смогла добиться вся его армия.

И в этот момент его обуяло чувство, которое было сильнее гнева, сильнее унижения.

Ревность.

Черная, всепоглощающая, иррациональная ревность. Он ревновал меня не к мужчине. Он ревновал меня к дракону. Он ревновал меня к моей силе, к моему успеху, к тому миру, который я создала без него и в котором ему не было места. Он увидел, как существо, которое он считал своей абсолютной собственностью, вдруг обрело свою собственную власть, свое собственное королевство. И он не мог этого вынести.

— Назад, — прорычал он своим людям.

Они удивленно посмотрели на него. Назад? Но ведь королева там!

— Я сказал, назад! Немедленно! — его голос был таким, что никто не посмел ослушаться.

Мужчина развернул своего коня и поскакал прочь, не оглядываясь. Он не стал забирать меня. Не стал устраивать сцен. Это было ниже его достоинства. Он вернет меня в свою клетку. Но он сделает это на своих условиях. В темноте. Наедине.

Я ничего этого не знала. Я вернулась в деревню Детей Скал окрыленная. Я чувствовала себя победительницей. Я была уверена, что теперь, когда у меня есть такой козырь — ключ к решению драконьей проблемы — я смогу говорить с Эдвином на равных. Я смогу предложить ему сделку. Я спасаю его репутацию и экономику, а он дает мне развод.

Какой же я была наивной.

Я вернулась в лагерь поздно вечером, под покровом темноты, тем же путем, которым и ушла. Проскользнула в свою палатку через разрез. Я была грязная, уставшая, но счастливая. Быстро переоделась в ночную рубашку и легла в постель, проваливаясь в глубокий сон без сновидений.

Не знаю, сколько я спала. Проснулась от ощущения холода. И от ощущения чужого присутствия.

Я открыла глаза.

Он стоял посреди моей палатки. Лунный свет, падавший через открытый вход, рисовал его темный, неподвижный силуэт. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел на меня.

— Проснулась? — его голос был пугающе спокойным. Слишком спокойным.

Я села в постели, инстинктивно натягивая на себя одеяло. Мое сердце заколотилось от дурного предчувствия.

— Что ты здесь делаешь?

— Я? — он медленно пошел ко мне. — Я пришел забрать то, что принадлежит мне.

Он подошел к кровати и остановился, глядя на меня сверху вниз. В его глазах не было гнева. Там была холодная, черная пустота. И в самой глубине этой пустоты горел огонек. Огонек той самой ревности, которая сжигала его изнутри.

— Ты хорошо провела время, Кирия? — спросил он так же тихо. — Развлекалась с новыми друзьями? Тебе понравилось играть в спасительницу? Тебе понравилось, когда этот монстр склонил перед тобой голову?

Он все видел. Он все знал.

— Я… я не знаю, о чем ты, — пролепетала я, и мой голос мне не повиновался.

— Не лги мне! — рявкнул он, и его спокойствие мгновенно испарилось, сменившись неконтролируемой яростью. Он схватил меня за плечи и рывком поднял с кровати, встряхивая, как тряпичную куклу. — Ты думала, я не узнаю? Ты думала, ты можешь унижать меня, сбегать, водиться с чудовищами за моей спиной, и я это стерплю?!

Он был в ярости. Но это была не просто ярость тирана, чьему приказу не подчинились. Это была ярость мужчины. Униженного, обманутого, ревнующего мужчины.

Он толкнул меня на кровать. Я упала на спину, задыхаясь от страха и возмущения. Он навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Его лицо было в нескольких дюймах от моего.

— Ты хотела внимания, Кирия? — прошипел он мне в губы. — Ты его получишь. Ты хотела, чтобы я доказал тебе, что ты моя? О, я докажу. Я докажу тебе это так, что ты до конца своих дней не сможешь этого забыть.

Его глаза горели безумным огнем. В них смешалось все: гнев, ревность, желание, боль. Он больше не был холодным, расчетливым королем. Он был зверем. Зверем, который сорвался с цепи.

Я видела, что он собирается сделать. И я знала, что не смогу его остановить.

Это было не нежно. Это не было актом любви. Это был акт обладания. Жестокий, страстный, почти животный. Он брал не женщину, которую желал. Он наказывал собственность, которая посмела проявить волю. Он впивался в мои губы, и его поцелуй был похож на укус. Его руки не ласкали, а сжимали, оставляя на моей коже горящие следы. Он хотел не просто моего тела. Он хотел моей покорности, моего унижения, моего страха.

И самое страшное было то, что мое предательское тело, несмотря на ужас и боль, откликалось на эту дикую, первобытную силу. Против моей воли, против моего разума, оно отвечало на его ярость своей собственной, затаенной страстью. Это была битва. Не только между ним и мной, но и внутри меня. Битва между ненавистью и… чем-то еще. Чем-то темным, постыдным, чему я боялась дать имя.

Когда все было кончено, он просто встал и, не сказав ни слова, не оглянувшись, вышел из палатки.

Я осталась лежать одна, разбитая, униженная, опустошенная. Я смотрела в темный проем входа, и слезы текли по моим щекам. Но это были не слезы боли или обиды.

Это были слезы ярости.

Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил меня на место.

Он никогда так не ошибался.

Он не сломал меня. Он разбудил во мне зверя. Такого же дикого и неукротимого, как он сам. И этот зверь жаждал мести.

Я лежала в темноте, и мир раскололся надвое. Был мир до, и был мир после. До — была боль унижения, страх жертвы, бессильная ярость сломленной женщины. После — была только пустота. Холодная, звенящая, бездонная пустота, на дне которой, свернувшись тугим, ядовитым клубком, шевелилось нечто новое. Нечто, чему я еще не знала имени, но что было гораздо страшнее и ярости, и ненависти.

Эдвин думал, что сломал меня. Он взял мое тело, грубо, властно, как берут вещь, чтобы утвердить свое право собственности. Мужчина хотел увидеть в моих глазах слезы, страх, покорность. Он хотел услышать мои мольбы. Но он ошибся. Он не сломал меня. Он сжег дотла все, что во мне оставалось человеческого, оставив после себя лишь выжженную землю. А на этой выжженной земле могло вырасти только одно. Монстр.