— Я… я согласен, — выдохнул он. Это слово прозвучало как смертный приговор, который он вынес сам себе.

— Я знала, что вы разумный человек, — я позволила себе слабую, холодную улыбку. — Для начала, я хочу увидеть секретный гроссбух герцога де Монфора. Тот, в котором он ведет учет своих «левых» доходов от армейских поставок. Я знаю, что он существует. И я знаю, что вы знаете, где он его прячет. Принесете его мне завтра ночью. Сюда же.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он был сломлен. Полностью, окончательно. Он был моим.

— Можете идти, — сказала я. — И помните, лорд Харрингтон. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и наш договор аннулируется. А вы знаете, что это значит.

Он поднялся на дрожащих ногах и, не глядя на меня, попятился к двери. Когда он ушел, я осталась одна в тишине. Я взяла в руки контракт, его маленькую, грязную тайну, и поднесла к пламени свечи. Бумага вспыхнула, скручиваясь и чернея. Я смотрела, как огонь пожирает его преступление, превращая его в пепел.

Я не чувствовала триумфа. Только холодную, тяжелую пустоту. Я только что сломала человека. Заставила его предать своих хозяев и стать моим рабом. Я использовала его страх, его слабость, его семью. Чем я лучше них? Чем я лучше Эдвина?

Я отогнала эти мысли. Это война. А на войне нет места для жалости и рефлексии. Я сделала свой ход. Я запустила механизм, который уже не остановить. И теперь мне оставалось только ждать, надеясь, что он не похоронит меня под своими обломками.

После вербовки Харрингтона мир вокруг меня изменился. Он не стал безопаснее, нет. Наоборот, опасность сгустилась, стала почти осязаемой. Теперь я была не просто одиночкой, ведущей свою маленькую партизанскую войну. Я стала центром заговора. Каждую ночь сломленный и перепуганный казначей проскальзывал в мой тайный кабинет, принося новые и новые документы. Это были копии секретных счетов, тайная переписка, долговые расписки. Передо мной, как на карте, разворачивалась вся гнилая изнанка этого королевства. Я знала, кто, кому, сколько и за что платил. Я знала их слабости, их пороки, их страхи. Знание становилось моей броней.

Но оно же становилось и моим проклятием. Я почти перестала спать. Днем я была королевой-пустышкой, капризной и взбалмошной. Я продолжала свои набеги на магазины, заказывала у месье Жакоба все новые и новые партии товаров для моей растущей торговой империи, прикрываясь покупкой безделушек для себя. А ночи я проводила над бумагами, сопоставляя факты, выстраивая в голове сложные схемы. Я жила двойной жизнью, и это выматывало. Я постоянно находилась в напряжении, ожидая, что в любой момент все раскроется.

И был еще он. Эдвин.

После того ночного визита и моего триумфа на конюшне между нами установилась странная, звенящая тишина. Он больше не врывался ко мне с угрозами. Но его присутствие в моей жизни стало более плотным, более навязчивым. Он словно решил изучить меня под микроскопом. Мужчина мог неожиданно появиться в библиотеке, когда я там сидела, и молча читать какую-то книгу в другом конце зала. Я чувствовала его взгляд на своем затылке, и это мешало сосредоточиться. Он мог присоединиться ко мне за завтраком, не говоря ни слова, просто наблюдая, как я ем. Это была его новая форма пытки. Пытка присутствием. Он показывал мне, что я ни на секунду не могу о нем забыть. Что он всегда рядом. Наблюдает. Ждет.

Я отвечала ему ледяным безразличием. Я делала вид, что не замечаю его. Я демонстративно читала, ела, разговаривала с Линой, словно его не было в комнате. Это была дуэль взглядов, дуэль молчания. И я не знала, кто в ней побеждает.

Однажды вечером, когда я уже собиралась уединиться в своем кабинете с очередной порцией документов от Харрингтона, ко мне вошел его камердинер.

— Его величество король просит ваше величество разделить с ним ужин сегодня вечером. В его Малой столовой. Через час.

Это было не приглашение. Это был приказ.

Мое сердце пропустило удар. Ужин. Наедине. Зачем? Это была ловушка? Проверка? Или просто новый виток его извращенной игры? Я хотела отказаться, сославшись на головную боль. Но я понимала, что это будет проявлением слабости. Это будет означать, что я его боюсь. А я не могла себе этого позволить.

— Передайте его величеству, что я буду, — ответила я камердинеру с ледяной вежливостью.

Я потратила этот час на то, чтобы привести себя в боевую готовность. Я выбрала одно из своих новых платьев. Не самое кричащее, но и не скромное. Из темно-синего, почти черного бархата, который выгодно оттенял бледность кожи. Платье было строгого покроя, но с одним вызывающим элементом — глубоким разрезом на спине, почти до поясницы. Это была моя маленькая провокация. Мое безмолвное сообщение: ты можешь смотреть, но не можешь коснуться.

Когда я вошла в его столовую, он уже был там. Комната была небольшой, уютной, совсем не похожей на парадные залы. В камине потрескивал огонь, бросая теплые отблески на темные деревянные панели. Стол был накрыт всего на двоих. Свечи, хрусталь, серебро. Атмосфера была опасно интимной.

Эдвин стоял у камина, спиной ко мне, глядя на огонь. На нем была та же простая черная рубашка, что и в ночь его визита. Он обернулся, когда я вошла. И снова этот взгляд. Тяжелый, изучающий, проникающий под кожу. Он окинул меня с головы до ног, задержавшись на мгновение на моих губах, потом скользнул ниже. Я была уверена, что он мысленно проследил линию разреза на моей спине.

— Прошу, — произнес мужчина, указывая на стул напротив своего.

Я села, чувствуя себя абсолютно голой под его взглядом. Ужин начался в полном молчании. Слуги бесшумно вносили и уносили блюда. Я сосредоточилась на еде, пытаясь игнорировать напряжение, которое сгустилось в комнате до такой степени, что его, казалось, можно было резать ножом.

— Я слышал, ты стала заядлой наездницей, — нарушил он наконец молчание. Его голос был ровным, почти светским.

— Я лишь пытаюсь найти хоть какое-то развлечение в этой унылой дыре, — ответила я, не поднимая глаз от своей тарелки.

— И у тебя неплохо получается. Укротить Демона… это впечатляет. Никому до тебя это не удавалось.

— Возможно, с ним просто нужно было поговорить, а не пытаться сломать его силой, — я позволила себе легкий намек. — Животные, знаете ли, иногда бывают умнее людей. Они чувствуют, когда их боятся, а когда — уважают.

Он усмехнулся. Тихая, холодная усмешка.

— Значит, ты его уважаешь? Этого дикого, неуправляемого зверя?

— Я уважаю силу и свободу, — ответила я, наконец поднимая на него глаза. — Даже если они заперты в клетке.

Мы смотрели друг на друга поверх пламени свечей. Это была дуэль. Каждое слово было оружием.

— Интересная философия, — протянул он. — Значит, твои набеги на магазины — это тоже проявление уважения к силе? К силе золота?

— Это проявление уважения к себе, — парировала я. — Королева должна выглядеть как королева. А не как бедная родственница. Ты же сам этого хотел, не так ли? Чтобы я была «украшением двора».

— Ты стала не украшением, Кирия. Ты стала темой для разговоров. Весь двор только и обсуждает твои выходки.

— Прекрасно! — я улыбнулась. — Значит, им некогда обсуждать более важные вещи. Например, состояние казны. Или то, как бездарно управляется это королевство.

Его глаза потемнели. Я задела его за живое.

— Ты считаешь, что я бездарно управляю королевством? — спросил он опасно тихо.

— Я считаю, что ты слишком увлечен игрой в тирана, чтобы замечать, как крысы растаскивают твой дом по кускам, — ответила я, идя ва-банк.

Он отложил вилку и нож и сложил руки на столе, глядя на меня в упор.

— Ты стала слишком много себе позволять, Кирия.

— А ты только сейчас это заметил?

Напряжение достигло своего пика. Я ожидала взрыва. Но его не последовало. Он вдруг откинулся на спинку стула и рассмеялся. Тихим, безрадостным смехом, от которого у меня по коже побежали мурашки.