Я сделала глубокий вдох. Сейчас начнется самое страшное.

— Речь пойдет не о твоем королевстве. А о тебе.

Он напрягся. Его взгляд стал ледяным.

— Я не понимаю, о чем ты.

— О, я думаю, ты прекрасно все понимаешь, — я подошла к нему почти вплотную. Мы стояли в лунном свете, и я могла видеть каждую черточку на его лице. — Я говорю о твоей болезни. О твоей боли. О твоем проклятии.

Его лицо окаменело. Он превратился в статую. Но я видела, как в глубине его глаз вспыхнул ужас. Тот самый, животный ужас, который я видела на его лице в лесу.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — процедил он сквозь зубы.

— Не лги. Не мне. Я видела, — прошептала я. — В ту ночь. Я видела твою спину. Я видела чешую.

Это признание, простое, страшное признание, повисло между нами. И оно разрушило последнюю стену.

Я увидела, как его самообладание, его броня, которую он носил годами, треснула и рассыпалась в прах. Его лицо исказилось. Это была не ярость. Это была мука. Чистая, незамутненная, человеческая мука. Он отшатнулся от меня, как от удара. Он прижался спиной к холодному стеклу окна, словно пытаясь найти опору.

— Ты… видела… — прохрипел он.

— Да, — ответила я мягко. Я не чувствовала ни триумфа, ни злорадства. Только бесконечную жалость. — Я все видела. И я все поняла.

Эдвин закрыл лицо руками. Его плечи сотрясались. Впервые за все это время я видела его не тираном, не королем, не монстром. Я видела его сломленным человеком.

Я подошла и осторожно, очень осторожно, коснулась его руки. Он вздрогнул, как от удара тока, но не отстранился.

— Эдвин, — я впервые назвала его по имени без ненависти и сарказма. — Поговори со мной.

Он медленно опустил руки. Посмотрел на меня, и в его глазах стояли слезы. Слезы, которые он никогда никому не показывал.

— Ты… ты не боишься меня? — прошептал он. — Ты не чувствуешь отвращения?

— Я чувствовала отвращение, когда думала, что ты просто жестокий садист, — честно ответила я. — А сейчас… сейчас я чувствую только жалость.

Он горько, беззвучно рассмеялся.

— Жалость. Последнее, что я хотел бы услышать.

— Это лучше, чем ненависть.

Мы долго стояли в тишине. А потом он заговорил.

И это был поток. Поток боли, страха, отчаяния, который он держал в себе всю свою жизнь. Он рассказал мне все. О проклятии, которое передается в их роду из поколения в поколение. О том, как его отец страдал от него и пытался скрыть. О том, как первые чешуйки появились у него самого, когда ему было всего шестнадцать. О постоянной боли. О страхе потерять контроль, сойти с ума, превратиться в зверя не только телом, но и душой. О том, как он выстраивал вокруг себя эту стену из жестокости и льда, чтобы никто не смог увидеть его уродство.

Он говорил, а я слушала. Я не перебивала. Просто была рядом. Я была первым человеком за всю его жизнь, с которым он мог поделиться своей страшной тайной.

— Я думал, что поход на драконов — это мой шанс, — сказал он, и его голос был глухим. — Я думал, что их хворь — это моя хворь. Что, найдя лекарство для них, я найду его и для себя. Но я увидел лишь то, что они обречены. А значит, обречен и я.

— Ты ошибаешься, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Они не обречены. И ты тоже.

Я достала из складок своего платья свиток. Тот самый, что передал мне Бьорн. Копию древнего договора.

— Что это?

— Это — надежда, — ответила я, протягивая ему пергамент. — Это договор, который твой предок заключил с Золотым Драконом. И в нем, как сказал мне Игнис, есть ключ к исцелению. Противоядие.

Он с недоверием взял свиток. Посмотрел на древние, непонятные руны.

— Но я не могу это прочесть.

— Только ты и можешь, — сказала я. — Так сказал дракон. Только тот, в ком течет кровь обоих родов.

Он смотрел то на свиток, то на меня. В его глазах боролись недоверие и отчаянная, безумная надежда.

— Почему ты это делаешь, Кирия? — прошептал он. — Зачем ты меня спасаешь?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Я могла бы солгать. Сказать, что делаю это ради королевства. Или ради себя. Но я решила сказать правду. Ту правду, которую я только что осознала сама.

— Потому что я устала ненавидеть, — ответила я. — И потому что… потому что никто не заслуживает умирать в одиночестве. Даже тиран.

Он смотрел на меня, и в его глазах, в его золотых, проклятых глазах, я впервые увидела нечто, похожее на свет. Хрупкий, едва заметный, но свет.

Стена между нами рухнула. И на ее руинах, в тишине ночной библиотеки, зародилось нечто новое. Не любовь. Нет. Это было хрупкое, как первый лед, доверие. И это было гораздо важнее.

Ночь, проведенная в библиотеке, не принесла сна. Она принесла опустошение, а следом за ним — странную, звенящую тишину, которая поселилась не только в коридорах дворца, но и в моей собственной душе. Стена, которую я так долго и тщательно выстраивала между собой и ним, стена из ненависти, сарказма и презрения, рухнула. Она обвалилась в одночасье, погребая под своими обломками все мои планы, всю мою праведную ярость, всю мою простую и понятную картину мира. Я осталась стоять посреди руин, нагая и беззащитная перед лицом новой, пугающей правды.

Он был не просто тираном. Он был узником. Узником своего тела, своего проклятия, своей короны. И это знание, это сочувствие, которое яростным потоком хлынуло в брешь, пробитую в моей броне, было опаснее любой ненависти. Ненависть мобилизует. Жалость парализует.

Я вернулась в свои покои, когда небо на востоке только начало окрашиваться в серый, предрассветный цвет. Двигалась как автомат, как сомнамбула. Лина, встретившая меня у дверей, испуганно ахнула, увидев мое лицо, но я не обратила на нее внимания. Я прошла мимо, заперлась в спальне и рухнула на кровать, глядя в потолок.

Я держала в руках его судьбу. Древний свиток с драконьими рунами, который я оставила ему, был одновременно и ключом, и приговором. Он мог спасти его. А мог окончательно свести с ума. А я… я добровольно впряглась в эту упряжку, став соучастницей его отчаянной борьбы. Зачем? Во имя чего? Ответ, который я дала ему там, в библиотеке — «потому что никто не заслуживает умирать в одиночестве» — был правдой. Но был ли он всей правдой? Я боялась заглядывать вглубь себя, боялась найти там что-то еще. Что-то теплое, иррациональное и совершенно неуместное.

Весь следующий день я провела как в тумане. Я ждала. Ждала его реакции. Придет ли он? Устроит скандал? Обвинит меня в том, что я расковыряла его самую страшную рану? Но он не приходил. Дворец жил своей жизнью, но его эпицентр, его темное, яростное солнце, казалось, замерло.

К вечеру я не выдержала. Я сама пошла к нему. Не в его спальню, нет. Я пошла в библиотеку. Я была почти уверена, что найду его там.

И я не ошиблась.

Эдвин сидел за тем же огромным дубовым столом, где я провела столько часов. Перед ним лежал развернутый свиток. Он был так поглощен его изучением, что даже не услышал, как я вошла. Комната была освещена десятками свечей, которые он, очевидно, приказал принести. Их пламя отбрасывало на его лицо дрожащие, нервные тени. Он был без своего вечного черного камзола, в простой белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Его темные волосы были в беспорядке, он то и дело запускал в них пальцы. Он выглядел… как ученый. Как алхимик, пытающийся разгадать секрет философского камня. В нем не было ничего от короля-тирана. Только отчаянная, напряженная сосредоточенность.

Я тихо подошла и встала за его спиной, глядя на свиток через его плечо. Руны были сложными, витиеватыми, похожими не на буквы, а на застывшее пламя. Они были прекрасны и абсолютно непонятны.

— Ничего, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был хриплым от долгого молчания. — Это просто бессмысленный узор. Насмешка.

— Нет, — ответила я тихо. — Игнис не стал бы лгать. Ответ здесь. Ты просто должен найти способ его прочесть.