— Я лишь беспокоюсь о вашей репутации, ваше величество, — не сдавалась она. — И о репутации его величества.

— О, не стоит, — я отмахнулась. — Мой муж сам просил меня быть «украшением двора». А что до моей репутации… дорогая, в моем положении уже поздно беспокоиться о репутации. Нужно просто наслаждаться дурной славой. Герцог, вы не находите?

Бедный Арман покраснел до корней своих золотистых волос, не зная, что ответить. Лиана же бросила на меня взгляд, полный яда, и отступила. Маленькая победа.

Музыка сменилась, заиграл медленный, томный вальс.

— Ваше величество, — прошептал Арман, набираясь смелости. — Не удостоите ли вы меня честью… станцевать со мной?

Это было неслыханной дерзостью. Первый танец королева всегда танцевала с королем.

— С превеликим удовольствием, герцог, — громко сказала я, чтобы слышали все вокруг.

Я вложила свою руку в его и позволила увести себя в центр зала. Мы закружились в танце. Я полностью отдалась музыке и своему партнеру, смеясь, глядя ему в глаза, нарочито игнорируя весь остальной мир. Я знала, что перешла черту. Это была публичная пощечина королю.

И он этого не стерпел.

Я не видела, как он подошел. Я просто почувствовала, как чья-то рука железной хваткой вцепилась в мое плечо, грубо разрывая наш танец. Музыка оборвалась на полуноте.

Я обернулась. Передо мной стоял Эдвин. Его лицо было белой, непроницаемой маской, но в золотых глазах бушевал адский огонь.

— Танец окончен, — прорычал он, и его голос был похож на скрежет металла.

Зал замер. Все смотрели на нас, затаив дыхание. Бедный герцог Арман побледнел и, кажется, уменьшился в росте.

— Что ты себе позволяешь, дорогой? — я попыталась вырвать руку, но его пальцы сжались еще сильнее, причиняя боль. — Ты испортил такой чудесный вальс.

— Я сказал, танец окончен, — повторил он, не обращая внимания на сотни устремленных на нас взглядов. Он схватил меня за руку и потащил за собой, прочь из зала.

— Отпусти меня! — шипела я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты делаешь мне больно!

Но он не слушал. Он тащил меня через весь зал, мимо ошарашенных придворных, мимо перепуганной Лианы. Он был воплощением ярости.

Он вытащил меня на пустой, залитый холодным лунным светом балкон и оттуда — в дворцовый сад. Холодный ночной воздух ударил в лицо, немного отрезвляя. Он не останавливался, пока мы не оказались в самой дальней, темной аллее, скрытой от любопытных глаз высокими стенами стриженого тиса.

Здесь он, наконец, разжал свои пальцы и с силой толкнул меня. Я пошатнулась и ударилась спиной о холодную, влажную каменную стену.

Я подняла голову. Он стоял в двух шагах от меня, тяжело дыша. Его грудь вздымалась. В полумраке сада его лицо казалось высеченным из камня, а глаза горели, как у дикого зверя.

— Что. Ты. Творишь? — прошипел он, разделяя слова.

Сердце колотилось где-то в горле. Страх, который я так долго подавляла, начал поднимать голову. Но я не могла позволить ему увидеть этот страх.

Я рассмеялась. Нервно, немного истерично, но рассмеялась ему в лицо.

— Я? Я просто развлекаюсь, муженек. Ты же сам этого хотел. Ты хотел шоу. Вот оно. Разве тебе не нравится?

Мужчина сделал шаг ко мне, и я инстинктивно вжалась в стену.

— Ты опозорила меня. Опозорила мое имя. Ты вела себя, как последняя шлюха из портовой таверны!

— Неужели? — я вскинула бровь. — А как, по-твоему, должна вести себя жена, которую муж презирает и избивает? Может, она должна сидеть в своей комнате, плакать в подушку и молиться, чтобы он обратил на нее свой милостивый взор? Прости, дорогой, но эта роль уже занята.

Его лицо исказилось. Он снова шагнул ко мне, сокращая расстояние до минимума. Он навис надо мной, огромный, темный, пугающий.

— Я предупреждал тебя, Кирия.

— А я пытаюсь понять, чего ты хочешь, Эдвин! — выкрикнула я, и в моем голосе зазвенели слезы ярости. — Ты ненавидишь меня! Ты хочешь от меня избавиться! Так почему ты просто не дашь мне развод?! Почему ты мучаешь меня?!

Он молчал. Мужчина просто смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах бушевала буря. Я видела в них гнев, ненависть, презрение. Но под всем этим, в самой глубине, я снова увидела то, что испугало меня в прошлый раз. Темное, хищное пламя. Одержимость.

— Развод? — прошептал он, и его голос был опасно тихим. — Ты никогда его не получишь.

Мужчина прижал меня к стене всем телом, лишая возможности двигаться. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Я чувствовала его горячее, сбившееся дыхание на своей коже.

— Ты хочешь знать, почему? — прорычал он мне в губы. — Потому что ты моя. Моя игрушка. Моя проблема. Моя королева. И никто, слышишь, никто другой не смеет к тебе прикасаться.

И прежде чем я успела что-либо ответить, прежде чем я успела осознать весь ужас его слов, он замолчал. Но не отстранился. Он просто смотрел на мои губы. И я поняла, с животным, первобытным ужасом, что сейчас произойдет.

Время замерло. Оно сгустилось, превратившись в тяжелый, вязкий сироп, в котором тонули звуки, мысли, сам воздух. Существовал только этот клочок темного сада, холодный камень стены за моей спиной и он. Мужчина, который был моим мужем, моим тюремщиком, моим кошмаром. Он был так близко, что я могла видеть свое искаженное отражение в его потемневших, расширенных зрачках. Я видела в них бурю, видела ярость, но подо всем этим, как раскаленная лава под тонкой коркой застывшего пепла, клокотало что-то еще. Что-то первобытное, собственническое, пугающее до дрожи в коленях.

Его взгляд, тяжелый и обжигающий, медленно сполз с моих глаз на губы. И в этот момент мир для меня перестал существовать. Я перестала дышать. Сердце, до этого колотившееся как сумасшедшее, вдруг замерло, чтобы в следующую секунду рухнуть вниз, в ледяную пропасть живота.

Он собирался меня поцеловать.

Эта мысль была не просто мыслью. Она была разрядом молнии, пронзившим все мое тело. Паника, острая и холодная, как осколок льда, впилась в грудь. Нет. Только не это. Все что угодно, только не это. Удар, оскорбление, угроза — ко всему этому я была готова. Но поцелуй… поцелуй от него был бы худшим из унижений. Это было бы вторжением. Осквернением. Это было бы признанием его полной, абсолютной власти не только над моим телом, но и над чем-то большим.

Я должна была его оттолкнуть. Ударить. Укусить. Сделать хоть что-то. Но я не могла. Я была парализована. Зажата между его сильным, горячим телом и холодной стеной. Я была поймана в ловушку, и единственное, что мне оставалось — это смотреть, как хищник склоняется над своей жертвой.

Его голова медленно наклонилась. Я чувствовала жар его дыхания на своей щеке, на губах. Я чувствовала запах озона, сандала и его собственной ярости. Я зажмурилась, готовясь к оскверняющему прикосновению, к грубому, наказывающему поцелую, который должен был поставить меня на место, сломать мой дух.

Но прикосновения не последовало.

Прошла секунда. Другая. Вечность. Я осмелилась приоткрыть глаза.

Он все еще был там. В миллиметре от моих губ. Так близко, что я чувствовала, как дрожат его ресницы. Но он не двигался. Он замер, словно сам был поражен собственным порывом. Его лицо было напряжено до предела. На виске вздулась вена. Челюсти были плотно сжаты. И его глаза… В них шла война. Настоящая, отчаянная война. Гнев боролся с желанием. Презрение — с чем-то темным и непонятным, чему он не знал имени. Он смотрел на мои губы так, словно они были одновременно и ядом, и единственным источником воды в пустыне.

И тут я услышала звук. Тихий, сдавленный, похожий на стон боли. Звук, который вырвался из его груди. Он резко выдохнул, словно человек, который долго был под водой и наконец вынырнул на поверхность.

И в следующую секунду он отпрянул от меня.

Эдвин отскочил назад, словно я была раскаленным железом, которое обожгло его. Он смотрел на меня дикими, непонимающими глазами, а потом — на свои собственные руки, словно не веря, что это они только что прижимали меня к стене.