— Прыгай! — крикнул он. — Прыгай ко мне!

Я посмотрела на него, как на сумасшедшего. Прыгнуть? На такой скорости? С одной несущейся лошади на другую? Это было самоубийство. Мы бы оба рухнули вниз.

— Я не смогу! — выкрикнула я в ответ, и мой голос сорвался.

— Сможешь! — его взгляд был прикован к моему лицу. В нем была отчаянная, почти безумная вера. — Доверься мне! Просто доверься! Сейчас!

Эдвин направил своего коня еще ближе. Их бока почти соприкасались. Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Мужчина протянул ко мне руку. Сильную, в черной кожаной перчатке.

Край оврага был уже под ногами. Я видела камни, осыпающиеся в пропасть.

У меня не было времени думать. У меня было время только чувствовать. Я посмотрела в его глаза. В эти золотые, полные ужаса глаза. И я не увидела в них тирана. Я увидела мужчину, который готов был умереть, чтобы спасти меня.

И я прыгнула.

Я оттолкнулась от седла Демона, отпуская поводья, отпуская свою жизнь, и бросилась в пустоту, в это короткое, страшное пространство между двумя конями. Навстречу его протянутой руке.

Мир на мгновение перевернулся. Я видела небо, видела деревья, видела морду своего коня, который в последнем, отчаянном прыжке уходил в пропасть. Я почувствовала резкий, почти ломающий кости рывок. Его рука, как стальной капкан, вцепилась в мою. Он с нечеловеческой силой рванул меня на себя, выдергивая из воздуха.

Я врезалась в него, в его твердое, напряженное тело. Его вторая рука обвила мою талию, прижимая к себе так, что я не могла дышать. Его конь, подчиняясь воле хозяина, резко свернул в сторону, проносясь буквально в дюйме от края пропасти. Земля и камни полетели из-под его копыт вниз, в ревущую бездну.

А потом мы падали.

Он не смог удержать коня. Инерция была слишком велика. Но он упал не в пропасть. Он завалился на бок, на землю, увлекая меня за собой.

Последнее, что я помнила — это удар, жесткий, выбивающий воздух из легких, и его тело, которое накрыло меня собой, принимая на себя всю тяжесть падения. А потом наступила темнота.

…Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечи и звал по имени.

— Кирия… Кирия, очнись! Умоляю, открой глаза!

Голос был хриплым, срывающимся. Я с трудом разлепила веки. Надо мной было небо, серое, равнодушное, видневшееся сквозь переплетение ветвей. Я лежала на чем-то мягком. На лесной подстилке из мха и прошлогодних листьев.

Я повернула голову. Эдвин был рядом. Он стоял на коленях, и его лицо… Боги, я никогда не забуду его лицо в тот момент. Бледное, с глубокой царапиной на щеке, из которой сочилась кровь. Его идеальная прическа была растрепана, одежда испачкана землей. Но дело было не в этом. Дело было в его глазах. В них больше не было ни льда, ни ярости. Только бездонный, всепоглощающий ужас и… облегчение. Такое отчаянное облегчение, что казалось, он вот-вот расплачется.

— Ты… ты жива… — прошептал он, и его голос дрогнул.

Мужчина протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы дрожали. Это было не то ледяное, собственническое прикосновение, к которому я привыкла. Это было нечто иное. Нежное. Осторожное. Словно он боялся, что я сейчас рассыплюсь в прах.

— Болит? — спросил он, глядя на мое лицо, на царапины от веток.

Я попыталась сесть, но острая боль в боку заставила меня застонать.

— Не двигайся, — тут же сказал он, и в его голосе прозвучали властные нотки, но это была не властность тирана, а властность человека, который пытается позаботиться.

Он осторожно, почти благоговейно, помог мне приподняться, подложив под спину свою куртку. Я огляделась. Мы были на поляне, в нескольких шагах от того самого оврага. Его черный жеребец стоял неподалеку, пощипывая траву, и выглядел на удивление невредимым. А Демона… Демона не было.

Слезы сами навернулись на глаза. Мне было жаль его. Моего единственного друга.

Эдвин, кажется, понял, о чем я думаю.

— Мне жаль, — сказал он тихо. — Я ничего не мог сделать.

И тут он сделал то, чего я никак не могла ожидать. Он сел рядом со мной на землю и притянул меня к себе. Обнял. Не так, как в саду — грубо, собственнически. А так, словно я была самым хрупким и ценным сокровищем в мире. Он прижал мою голову к своей груди, и я услышала, как бешено колотится его сердце. Оно билось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит ему ребра.

Он дрожал. Весь. Его огромное, сильное тело сотрясала крупная дрожь. Дрожь пережитого ужаса.

Он молчал, просто держа меня в своих объятиях. А я… я не сопротивлялась. У меня не было на это сил. Я была в шоке. Не от падения, не от близости смерти. А от него. От этой его реакции.

Я чувствовала себя странно. Безопасно. В объятиях своего главного врага, своего мучителя, я впервые за все это время почувствовала себя в безопасности. Это было так неправильно, так абсурдно, что мой мозг отказывался это принимать.

— Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось.

Эдвин прошептал это мне в волосы. Так тихо, что я едва расслышала. Его голос был глухим, полным такой искренней, такой отчаянной боли, что у меня у самой защемило в груди.

Это были не просто слова. Это была исповедь. Признание, вырвавшееся из самой глубины его души в момент крайнего потрясения.

Я подняла голову и посмотрела на него. Царапина на его щеке все еще кровоточила. Я, не думая, протянула руку и кончиками пальцев осторожно стерла каплю крови. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился. Он замер, глядя мне в глаза.

И в этот момент мир вокруг нас перестал существовать. Не было больше короля и королевы. Не было тирана и жертвы. Были только двое. Мужчина и женщина, только что вместе заглянувшие в лицо смерти. И между нами висело нечто новое. Не страх. Не ненависть. А хрупкое, едва зародившееся, пугающее до дрожи понимание.

Стена, которую я так долго и упорно выстраивала вокруг своего сердца, дала не просто трещину. Она рухнула. И я с ужасом смотрела на руины, не зная, что ждет меня по ту сторону.

Темнота, в которую я провалилась после падения, была недолгой, но милосердной. Она стерла последние мгновения ужаса, грохот копыт, свист ветра, отчаянный прыжок в пустоту. Возвращение в реальность было медленным, болезненным. Первым, что я почувствовала, была не боль, а тепло. Всепроникающее, надежное тепло, которое окутывало меня, защищая от промозглой лесной сырости. И еще я слышала стук сердца. Громкий, мощный, частый, как барабанная дробь. Он отдавался у меня в ухе, вибрировал во всем теле.

Я с трудом разлепила веки. Мир был размытым, зеленым пятном. Я лежала на земле, и моя голова покоилась на чем-то твердом, но в то же время податливом. На его груди. А руки… его руки обвивали меня, прижимая к себе с такой силой, словно он боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Это его сердце так отчаянно билось. Это его тепло согревало меня.

Воспоминания хлынули мутным, страшным потоком. Демон. Шип. Безумная скачка. Овраг. Его лицо, искаженное страхом. Его крик. Его рука.

Я жива.

Он спас меня.

Эти два факта никак не укладывались в моей голове, противореча друг другу, создавая когнитивный диссонанс, от которого кружилась голова. Мой враг, мой мучитель, человек, которого я ненавидела всеми фибрами души, только что рискнул своей жизнью, чтобы выдернуть меня из лап смерти.

Я подняла голову и посмотрела на него. И снова увидела то, что потрясло меня до самого основания. На его лице, в его золотых, как расплавленный металл, глазах не было ни капли привычной мне ледяной ярости или презрения. Там был страх. Уже утихающий, но все еще плещущийся в самой глубине. И облегчение. Такое огромное, такое всепоглощающее, что оно делало его лицо почти человеческим. Уязвимым.

— Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось.

Эдвин прошептал это, и слова, тихие, хриплые, были не просто звуком. Они были ключом, который провернулся в заржавевшем замке где-то глубоко внутри меня.