Прошла минута. Другая. Ничего не происходило. Девочка хрипела все тише. Ее мать рыдала у меня над ухом. «Пожалуйста, не умирай», — мысленно молила я.

И вдруг… она сделала судорожный, глубокий вдох. А потом еще один. Кашель начал стихать. Синева с ее губ начала сходить. Она открыла глаза и испуганно посмотрела на меня.

Она дышала.

По толпе пронесся вздох облегчения. Мать девочки бросилась ко мне, пытаясь поцеловать мне руки, но я остановила ее.

— Ей нужен покой. И теплый отвар из трав. У вас есть мята или чабрец?

Я поднялась на ноги. Все смотрели на меня по-другому. Враждебность исчезла. На ее месте было удивление, смешанное с уважением. И надеждой.

Я повернулась к старейшине. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты… лекарь? — спросил он.

— Что-то вроде того, — ответила я. — А теперь, может быть, вы все-таки выслушаете меня?

Я не была лекарем. Я была просто женщиной из другого мира, которая знала немного больше, чем они. Но для них в этот момент я стала кем-то большим. Я стала их единственной надеждой.

Мои «исправительные работы» в этом забытом богами месте только начинались.

Мой неожиданный успех с задыхающейся девочкой стал тем камнем, который сдвинул лавину. Стена недоверия и враждебности, окружавшая меня, не рухнула, но дала глубокую трещину. Меня не прогнали. Вместо этого меня отвели в самую большую хижину, принадлежавшую старейшине — тому самому бородатому мужчине, которого звали Бьорн. Мне дали миску горячей, но безвкусной похлебки из каких-то кореньев и кусок черствого хлеба. Это была не королевская трапеза, но после нескольких дней походной еды она показалась мне пищей богов.

Я сидела у очага, пытаясь согреться, и чувствовала на себе десятки глаз. Люди больше не смотрели на меня с ненавистью. Они смотрели с опасливым любопытством. И с надеждой. Для них, отрезанных от мира, живущих в постоянном страхе за своих умирающих «хозяев», я, чужачка из вражеского лагеря, вдруг стала чем-то вроде мессии.

Я не стала им лгать. Честно сказала, что я не великая целительница. Сказала, что просто знаю некоторые вещи, которым меня научили в моей далекой стране. И я повторила, что пришла сюда не с войной, а с желанием понять. Понять, что происходит с драконами.

Бьорн слушал меня молча, поглаживая свою густую седую бороду. Его лицо было суровым, как скалы вокруг, но в его выцветших глазах я больше не видела враждебности. Я видела горечь и усталость.

— Они умирают, — сказал он наконец, его голос был глухим. — Наши хозяева, наши боги… они угасают. Уже много лет.

Он рассказал мне их историю. Его народ, который они сами называли «Детьми Скал», жил здесь испокон веков. Они не были рабами драконов. Они были их симбиотами. Драконы защищали их от врагов, от диких зверей, от суровой природы. А люди заботились о них. Они чистили их гнезда, помогали выращивать потомство, приносили им еду, когда охота была неудачной. Это был союз, скрепленный веками.

— Раньше они были другими, — продолжал Бьорн, глядя на огонь. — Мудрыми. Спокойными. Их чешуя сияла, как солнце. Их огонь был чистым и жарким. Они говорили с нами. Не словами, а… мыслями. Мы понимали друг друга.

— А что случилось потом? — спросила я тихо.

— Началась хворь. Медленная, незаметная. Сначала они стали… грустными. Их огонь потускнел. Потом на их чешуе появились эти пятна. Как ржавчина. Они стали слабыми, раздражительными. А потом… они перестали говорить с нами. И перестали давать потомство. Уже почти двадцать лет не вылупился ни один дракончик. Они последние. И они умирают в агонии.

Его слова были полны такой боли, что у меня сжалось сердце.

— Агрессия… это началось недавно? — уточнила я.

— Да. Последние несколько лет. Боль сводит их с ума. Они не контролируют себя. Драконы нападают на все, что движется, потому что им кажется, что все вокруг — источник их страданий. Они не хотели войны с вашим королем. Они просто… больше не могут терпеть.

Теперь все вставало на свои места. Это была не агрессия. Это была агония. И Эдвин со своей армией пришел не усмирять бунтовщиков, а добивать умирающих.

— Ваши лекари… вы пытались их лечить?

Бьорн горько усмехнулся.

— У нас нет лекарей. У нас есть только старая Эльра. Она знает травы, она знает заговоры. Она пыталась. Но хворь оказалась сильнее ее мудрости.

— А королевские лекари? — спросила я. — Из столицы?

Лицо Бьорна исказила гримаса презрения.

— Были. Лет десять назад. Когда все только начиналось. Ваш прежний король, отец нынешнего, прислал их. Они приехали, напыщенные, в бархате и шелках. Они посмотрели на наших хозяев с отвращением, как на прокаженных зверей. Они потыкали в них палками, взяли какие-то соскобы, а потом заявили, что это «драконья чума», и она неизлечима. Они сказали, что единственный выход — сжечь их всех, пока зараза не перекинулась на людей.

Я похолодела.

— Они хотели их убить?

— Да. Но мы не позволили. Мы прогнали их. С тех пор мы не доверяем чужакам. Особенно тем, кто носит одежды вашего короля.

Теперь я поняла их враждебность. Они защищали своих друзей от «цивилизованных» убийц.

— Я хочу поговорить с Эльрой, — сказала я. — Я должна ее увидеть.

Бьорн долго смотрел на меня, а потом кивнул.

— Она живет одна, выше по склону. Она ни с кем не говорит. Но, может, с тобой… после того, что ты сделала для моей внучки… может, она и заговорит. Я провожу тебя.

Хижина Эльры была еще меньше и незаметнее остальных. Она была почти пещерой, вросшей в скалу. Дверь мне открыла старуха. Маленькая, высохшая, как осенний лист, с лицом, покрытым такой густой сетью морщин, что казалось, на нем была нарисована карта ее долгой и тяжелой жизни. Но ее глаза… ее глаза были молодыми. Яркими, пронзительными, как у ястреба. Они, казалось, видели меня насквозь.

Женщина молча осмотрела меня с головы до ног, потом перевела взгляд на Бьорна. Он что-то сказал ей на их гортанном наречии. Она снова посмотрела на меня и, не сказав ни слова, кивнула, пропуская внутрь.

Внутри было темно и пахло сушеными травами. Пучки каких-то растений висели повсюду: на стенах, под потолком. В центре горел маленький очаг.

— Садись, чужачка, — сказала она. Ее голос был скрипучим. — Бьорн сказал, ты хочешь знать. Зачем? Чтобы помочь своему королю быстрее убить тех, кто еще жив?

— Нет, — ответила я, садясь на грубую скамью. — Чтобы помочь им выжить.

Она хмыкнула, но в ее глазах я увидела проблеск интереса.

Я провела с ней несколько часов. Я не расспрашивала. Слушала. И она говорила. Женщина была хранительницей знаний своего народа. Она помнила драконов другими. Эльра рассказывала о них не как о зверях, а как о личностях. О мудром старом Игнисе, который знал все легенды мира. О прекрасной Аурелии, чья чешуя сияла, как закатное солнце. О молодом и озорном Феррусе, который любил играть с детьми.

А потом она начала рассказывать о хвори. И ее рассказ был полон таких деталей, которые мог заметить только очень внимательный и любящий наблюдатель.

— Все началось с воды, — сказала она. — Вода в нашей реке, что течет с ледника, всегда была чистой, как слеза. А потом она стала… другой. У нее появился странный, металлический привкус. И она стала оставлять на камнях рыжий, ржавый налет.

Мое сердце пропустило удар. Металлический привкус. Ржавый налет.

— Потом изменилась земля, — продолжала Эльра. — Трава стала расти хуже. Животные, которые пили воду из реки, начали болеть. А потом и наши хозяева. Сначала они стали вялыми. Их огонь ослаб. Потом начала выпадать чешуя, а на ее месте появлялись эти ужасные язвы. Они стали плохо видеть, плохо слышать. И они стали злыми. Боль делает злым любого.

Она замолчала, глядя на меня своими пронзительными глазами.

— Я пробовала все. Давала им отвары из очищающих трав. Я читала над ними древние заговоры. Ничего не помогало. Яд, который отравил нашу землю, оказался сильнее моей магии.