Лина помогла мне раздеться. Она ахнула, увидев синяки на моих плечах, на руках. Служанка принесла горячую воду, травы. Она омывала меня, как маленького ребенка, и ее прикосновения были нежными и осторожными. Девушка смывала с меня не только грязь темницы. Она смывала с меня унижение.

Когда я, наконец, чистая, закутанная в теплый халат, сидела в кресле у камина, который Лина тут же разожгла, она принесла мне бульон. Тот самый, который мне передавали в темницу.

— Это… от него? — спросила я.

Лина кивнула.

— Он приказал поварам готовить его для вас каждый день. Он сам проверял.

Я держала в руках горячую чашку, и ее тепло проникало в мои озябшие пальцы. Он заботился обо мне. Даже когда я была его врагом. Даже когда он думал, что я его предала… Нет. Он не думал об этом. «Я верю».

Я выпила бульон. Он вернул мне силы. Но он не мог унять дрожь, которая все еще билась внутри.

Я отпустила Лину, сказав, что хочу побыть одна. Но я не хотела быть одна. Я боялась тишины. Боялась, что в этой тишине ко мне вернутся призраки темницы.

Я подошла к двери, которая вела в коридор. Приоткрыла ее. Эдвин был там. Он не сидел. Стоял, прислонившись плечом к стене напротив моей двери. Неподвижный, темный силуэт. Он не ушел. Он держал свое слово. Охранял мой покой.

Я смотрела на него через щелку, и мое сердце сжималось от сложного, мучительного коктейля чувств.

Я тихо прикрыла дверь и вернулась к камину. Я знала, что должна что-то сделать. Этот барьер между нами, эта неловкость, это молчание — они были невыносимы.

Я снова открыла дверь. На этот раз полностью.

— Войди, — сказала я.

Мужчина поднял голову. Посмотрел на меня, и в его глазах было сомнение.

— Я не хочу спать, — сказала я. — И я не хочу быть одна. Пожалуйста.

Он медленно, почти неуверенно, отошел от стены и вошел в мою комнату. Мою гостиную. Остановился посреди комнаты, словно не зная, что делать дальше.

— Садись, — я указала на кресло напротив своего.

Он сел. Мы сидели по обе стороны от камина, и между нами плясали языки пламени.

— Спасибо, — сказала я. Это слово далось мне с трудом.

— Не за что, — ответил он.

— Нет. Правда, спасибо. За все. За то, что поверил. За то, что вернулся. За то, что… спас.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на огонь.

— Как ты узнал? — спросила я. — Что это ложь.

— Я не знал, — сказал он, и его голос был глухим. — Я просто… чувствовал. Когда я прочел эти письма, которые они мне подсунули… это была не ты. Твой почерк. Твои слова. Но это была не ты. Ты бы никогда не написала «мой дорогой принц». Ты бы написала «эй ты, самовлюбленный павлин».

Я невольно улыбнулась. Он знал меня. Он знал меня лучше, чем я думала.

— А Харрингтон? — спросила я.

— Он сломался. Они пытали его, — сказал он коротко. — А потом предложили сделку. Его жизнь в обмен на твою.

— Жалкий трус.

— Он просто человек, — сказал Эдвин. — У него есть семья. Дети. Страх — сильное оружие, Кирия.

Мы снова замолчали. Тишина больше не была гнетущей. Она была… задумчивой.

— Что с ними будет? — спросила я. — С Лианой. С остальными.

— Суд, — ответил он. — Публичный суд. Они ответят за все.

— А Тарния?

— Я отправил им ультиматум. Голову их посланника и пленных офицеров в обмен на мирный договор. И репарации. Огромные репарации. Они не посмеют отказаться. Не сейчас, когда их заговор раскрыт, а их армия разбита. Войны не будет.

Он говорил как король. Уверенно, жестко. Но я видела, как он устал. На его лице пролегли новые, резкие морщины. Эта победа далась ему дорого.

Он посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, остановился где-то в районе ключиц.

— Тебе больно? — спросил он тихо.

Я инстинктивно коснулась плеча, где под халатом был самый большой синяк.

— Пройдет.

Элвин встал. Подошел ко мне. Я напряглась. Он опустился на одно колено передо мной, так же, как в ту ночь в библиотеке. Взял аптечку, которую оставил лекарь, достал оттуда баночку с мазью.

— Позволь, — сказал он.

Я не ответила. Просто смотрела в его золотые глаза, в которых больше не было тьмы. Только бесконечная, мучительная нежность.

Я медленно, с трудом, развязала пояс своего халата и позволила ему соскользнуть с плеч. Я сидела перед ним в одной тонкой ночной рубашке. Он осторожно, почти благоговейно, коснулся моего плеча. Его пальцы были холодными, а мазь — приятно согревающей. Мужчина начал втирать ее в мою кожу. Легкими, круговыми движениями.

Его прикосновения не были прикосновениями собственника. Это были прикосновения целителя. Он не просто лечил мои синяки. Он пытался излечить ту боль, которую сам же мне и причинил.

Я сидела, закрыв глаза, и отдавалась этим прикосновениям.

Я не знала, что ждет нас впереди. Не знала, сможем ли мы когда-нибудь простить друг друга. Смогу ли я когда-нибудь забыть его жестокость. Сможет ли он когда-нибудь простить мне мою силу.

Но я знала одно. В эту ночь, в тишине моих покоев, под его нежными, исцеляющими прикосновениями, я поняла, что больше не хочу развода.

Я хотела чего-то другого. Чего-то гораздо более сложного. И гораздо более страшного.

Я хотела его.

Дни, последовавшие за моим освобождением, были похожи на странный, лихорадочный сон. Дворец, еще недавно бывший моей тюрьмой, превратился в мой штаб. Мои покои стали центром принятия решений, местом, куда стекалась вся информация. Я больше не была затворницей. Я стала… партнером. Равноправным партнером короля в управлении государством, которое мы вместе вырвали из лап предателей.

Эдвин сдержал свое слово. Он не отходил от меня. Мы работали вместе. С утра до поздней ночи. Мы готовили суд. Это должно было быть не просто возмездие. Это должен был быть акт очищения. Публичная демонстрация того, что ложь будет наказана, а правда — восторжествует.

Я увидела его с другой стороны. Не как тирана, не как страдающего монстра, и даже не как неуверенного влюбленного. Я увидела его как правителя. Мудрого, жесткого, справедливого. Его ум был острым, как лезвие его меча. Он видел суть вещей, отметая всю словесную шелуху. Принимал решения быстро и точно. И он… он слушал меня. Спрашивал моего совета. Он ценил мое мнение.

Мы вместе допрашивали пленных. Тарнийский командир, сломленный и униженный, рассказал все. Он подтвердил каждый пункт заговора Лианы, предоставив неопровержимые доказательства ее связи с тарнийским двором.

Самым тяжелым был допрос Харрингтона. Его привели ко мне в кабинет. Эдвин настоял на том, чтобы я сама решила его судьбу.

Он вошел, и я его не узнала. За несколько дней в темнице он превратился в старика. Ссутулившийся, с седым лицом и пустыми, выцветшими глазами. Он упал передо мной на колени и зарыдал, целуя подол моего платья.

— Простите, ваше величество… умоляю, простите… они заставили меня… они пытали… они угрожали моей семье…

Я смотрела на это жалкое, раздавленное существо, и я не чувствовала ни ненависти, ни злорадства. Только брезгливую жалость.

— Встань, — сказала я холодно. — Твои слезы мне не интересны.

Он поднялся, дрожа всем телом.

— Ты предал меня, Харрингтон. Ты предал своего короля. Ты предал свое королевство. За это полагается только одно. Смерть.

Он снова рухнул на колени, и его лицо исказилось от ужаса.

— Но, — продолжала я, — ты был лишь пешкой. Жалкой, трусливой, но пешкой. Ты дал нам показания. Ты помог раскрыть заговор. И за это… я дарую тебе жизнь.

Он поднял на меня взгляд, не веря своим ушам.

— Ты и твоя семья будете немедленно высланы из страны. Вы лишаетесь всех титулов и всего имущества. Вы никогда больше не вернетесь. Это моя милость. И если ты откажешься, я отдам тебя в руки палача. Выбирай.

— Я согласен! — выкрикнул он. — Согласен! Спасибо, ваше величество! Спасибо!

Он уполз из моего кабинета, как побитая собака. Когда он ушел, в комнату вошел Эдвин. Он стоял в дверях и молча смотрел на меня.