Он не оправдывался. Он не обвинял. Он говорил просто и честно.

Он рассказал о заговоре. О предательстве. О том, как его пытались убить. А потом он заговорил обо мне.

— Они говорят, что моя жена, ваша королева, — изменница, — гремел его голос. — Они показывают вам письма, они приводят слова сломленного страхом человека. Они хотят, чтобы вы поверили в ее вину.

Он сделал паузу.

— А я… я хочу, чтобы вы поверили мне. Вашему королю. Я знаю свою жену. Я знаю ее гордость. Я знаю ее ярость. Я знаю ее силу. Эта женщина может свести меня с ума. Она может спорить со мной до хрипоты. Она может презирать меня. Но она никогда, слышите, никогда не предаст эту землю. Потому что в ней больше чести и доблести, чем во всех этих лжецах, вместе взятых!

Толпа молчала, слушая, затаив дыхание.

— Они говорят, что я околдован. Что я безумен, — продолжал он, и в его голосе появилась горькая усмешка. — Да, возможно, я безумен. Я безумно устал от лжи, от предательства, от тех, кто прикрывается верностью короне, чтобы набивать свои карманы. И да, я околдован. Я околдован смелостью женщины, которая не побоялась пойти одна в логово драконов, чтобы спасти их. Женщины, которая накормила этот город, когда мои хваленые советники хотели уморить вас голодом. Женщины, которую вы сами назвали «Драконьей Королевой»!

Король говорил, и его слова находили отклик в сердцах людей. Они вспоминали. Они вспоминали пустые прилавки и хлеб от компании «Сириус». Они вспоминали слухи о моем союзе с драконами, который принес мир на север.

— Я не прошу вас сражаться за меня, — закончил он. — Я прошу вас сделать выбор. Между теми, кто прячется за стенами и ложью, и вашим королем, который стоит перед вами один. Между теми, кто хочет ввергнуть эту страну в войну, и королевой, которая принесла вам мир. Выбирайте.

Он замолчал. И на площади наступила оглушительная тишина.

А потом… потом один из солдат, простой гвардеец из столичного гарнизона, из полка, который считался верным заговорщикам, поднял свой меч и крикнул:

— Да здравствует король! Да здравствует Драконья Королева!

И его крик подхватили. Сначала десятки, потом сотни, а потом тысячи голосов. Вся площадь ревела. «Король! Королева!» Солдаты из гарнизона предателей бросали свое оружие, переходили на сторону Эдвина. Народ хлынул в сторону дворца.

Это был не бунт. Это была волна. Волна народного гнева и народной любви.

Заговор рухнул. Он рассыпался в прах не под ударами мечей, а под тяжестью правды и веры.

Лиана, фон Эссекс и остальные предатели, видя, что все потеряно, пытались бежать через тайный ход. Но их схватили. Их схватили мои «тени», Торн и Гарет, которые, как оказалось, все это время оставались во дворце, координируя действия верных нам людей.

Когда тюремщик, задыхаясь от волнения, рассказал мне все это, я сидела на своей грязной соломе и плакала.

Эдвин не просто спас меня. Он сделал нечто большее. Мой король публично, на глазах у всего мира, признал меня. Он защитил мою честь. Он поверил в меня так, как, возможно, я сама в себя не верила.

В тот день король-тиран завоевал не просто свое королевство. Он завоевал мое сердце. Окончательно и бесповоротно.

Дверь моей камеры со скрежетом отворилась. На пороге стоял он. Эдвин. В своем простом дорожном костюме, уставший, с новыми царапинами на лице, но с таким выражением в глазах, от которого у меня перехватило дыхание.

Он ничего не сказал. Просто протянул мне руку.

Я встала и, не колеблясь, вложила свою ладонь в его.

И он вывел меня из темноты на свет.

Я не помню, как мы вышли из темницы. Память об этом пути — это не последовательность шагов, а калейдоскоп ощущений, врезавшихся в сознание с силой раскаленного клейма. Тепло его руки, крепко, почти до боли, сжимавшей мою. Контраст между его живой, горячей ладонью и ледяным холодом моих пальцев. Грубый камень стен, мимо которых мы шли, все еще пахнущий сыростью и безысходностью. И свет. О, этот свет. После четырех дней почти полной темноты, свет факелов в коридоре был подобен удару. Он резал глаза, заставляя их слезиться, и каждая слезинка была похожа на крошечный осколок стекла.

Он вел меня. Не тащил, как раньше, а именно вел. Уверенно, властно, но в его хватке была не только сила, но и… защита. Он шел чуть впереди, своим огромным телом заслоняя меня от взглядов, которые впивались в нас со всех сторон. Тюремщики, гвардейцы… они расступались перед нами, как вода перед носом корабля, их лица были масками изумления и страха. Они видели своего короля, вернувшегося из мертвых. И они видели, как он за руку выводит из самой глубокой и страшной темницы свою королеву-изменницу. Этот образ должен был взорвать их мозг.

Мы поднимались все выше и выше, из сырого чрева замка наверх, в мир живых. И с каждым шагом воздух становился чище, теплее. Когда мы, наконец, вышли в главный коридор дворца, я задохнулась. Здесь было тепло. Горели сотни свечей в канделябрах. На стенах висели гобелены. Под ногами лежал мягкий ковер. Это был другой мир. Мир, из которого меня вырвали всего несколько дней назад, но который теперь казался недостижимой, почти забытой роскошью.

Новость о моем освобождении разнеслась по дворцу быстрее огня. Двери комнат открывались, в коридор высовывались любопытные головы. Придворные, слуги… они смотрели на нас, и на их лицах был написан шок. Я видела, как они перешептываются, как их взгляды мечутся от моего изможденного, грязного вида к лицу короля, суровому и непроницаемому.

Я шла, высоко подняв голову. Я не позволяла себе хромать, хотя ноги подкашивались от слабости. Не позволяла себе плакать, хотя слезы стояли в горле. Я была не просто освобожденной пленницей. Я была королевой, возвращающейся на свой трон. И я хотела, чтобы они все это видели.

Король привел меня к дверям моих покоев. Тех самых, откуда меня выволокли, как преступницу. У дверей, как два каменных изваяния, стояли Торн и Гарет. Мои бывшие тюремщики, мои тайные союзники. Увидев нас, они оба, как по команде, опустились на одно колено и склонили головы. Это был не просто знак уважения. Это была клятва верности.

Эдвин остановился. Он посмотрел на меня, и в его глазах, в свете свечей, я впервые увидела нечто, похожее на растерянность. Он довел меня до порога. А что дальше? Стена молчания, которую мы оба так долго выстраивали, все еще стояла между нами, пусть и давшая трещину.

— Тебе нужен отдых, — сказал он наконец, и его голос прозвучал глухо и немного неловко. — И лекарь.

Мужчина отпустил мою руку. И в тот момент, когда его тепло исчезло, я почувствовала, как холод темницы снова возвращается. Я испугалась. Испугалась остаться одна.

— Не уходи, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Это был шепот. Жалкий, молящий шепот.

Он замер. Посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым.

— Я не уйду, — ответил он так же тихо. — Я буду за дверью. Никто больше тебя не тронет.

Он кивнул моим охранникам, развернулся и вышел. А я осталась стоять на пороге своего мира, чувствуя себя абсолютно потерянной.

Дверь открылась, и из нее, всхлипывая, выбежала Лина. Она бросилась к моим ногам, обнимая мои колени, и ее слезы падали на мои грязные сапоги.

— Ваше величество! Живая! Вы живы!

Я опустилась на колени и обняла ее. Мою единственную, верную подругу. И в этот момент плотина, которую я так долго сдерживала, прорвалась. Я зарыдала. Беззвучно, отчаянно, сотрясаясь всем телом. Я плакала от боли, от унижения, от страха, от облегчения, от счастья. Я плакала за все те дни, что провела в аду.

Лина плакала вместе со мной. А потом она, моя маленькая, храбрая служанка, взяла меня за руку и повела в комнату.

Возвращение было сюрреалистичным. Мои покои. Моя кровать с шелковыми простынями. Мое зеркало. Мои платья. Все было на своих местах, словно я никуда и не уходила. Словно не было этой темной, вонючей дыры, в которой я провела вечность.