— Это слишком блекло. Это для вдов. Это похоже на обивку для мебели. У вас есть что-нибудь… поинтереснее?

Наконец, мне принесли то, что нужно. Ткани самых немыслимых, самых кричащих расцветок. Ядовито-зеленый шелк. Огненно-оранжевый бархат. Парча цвета фуксии с золотыми павлинами. Безвкусица в чистом виде. И, судя по цене, каждый павлин был вышит нитью из чистого золота.

— Вот! — я ткнула пальцем в рулон цвета «вырви глаз». — Это я беру. И вот это. И вон то, с фиолетовыми попугаями. Сколько стоит?

Когда месье Жакоб, заикаясь от счастья, назвал сумму, лорд Харрингтон, который тенью следовал за мной, тихо охнул и схватился за сердце.

— Ваше величество… но это… это годовое содержание небольшого города!

— Я что, похожа на небольшой город? — я холодно посмотрела на него. — Заплатите, лорд казначей. И распорядитесь, чтобы все это немедленно доставили во дворец.

Мы вышли из лавки, оставив за спиной счастливого месье Жакоба и гору сверкающих тканей. Следующим пунктом была мадам Розетта, самая модная и дорогая портниха столицы.

Мадам Розетта была высокой, тощей женщиной с надменным выражением лица. Она встретила меня с плохо скрываемым пренебрежением. Видимо, слухи о моих серых платьях дошли и до нее.

Я с порога заявила, что хочу заказать тридцать новых платьев. Для начала.

Надменность с лица мадам Розетты как ветром сдуло. Она засуетилась, защебетала, предлагая мне свои эскизы. Я отвергла их все.

— Слишком скучно, мадам. Слишком пресно. Я хочу, чтобы мои наряды поражали воображение. Чтобы люди, увидев меня, теряли дар речи.

И я начала описывать ей свои «идеи». Платье из оранжевого бархата с ядовито-зелеными рюшами. Платье из парчи с попугаями, украшенное страусиными перьями всех цветов радуги. Бальное платье, на котором должны были быть вышиты сцены охоты, причем кровь оленя должна была быть выполнена из рубиновой крошки.

Мадам Розетта смотрела на меня с ужасом художника, которого заставляют рисовать усы на «Моне Лизе». Но деньги не пахнут. Особенно такие большие деньги. Она соглашалась, записывала, кивала, а лорд Харрингтон за моей спиной издавал тихие, удушливые звуки, похожие на предсмертный хрип.

Но апофеозом моего шопинг-террора стала ювелирная лавка «Сокровища гномов». Это было самое старое и уважаемое заведение в городе. Его владелец, седой, как лунь, старик с лицом римского патриция, лично обслуживал только членов королевской семьи.

Я потребовала показать мне все самое лучшее. Передо мной на черном бархате разложили россыпи бриллиантов, изумрудов, сапфиров. Ожерелья, диадемы, кольца, браслеты. Все это стоило целые состояния.

Я капризно перебирала их, отвергая одно за другим.

— Слишком мелко. Слишком скромно. Я же не на церковную службу собираюсь.

Наконец, я подняла глаза на ювелира.

— Я слышала, у вас есть нечто особенное. Ожерелье «Слезы дракона». Покажите.

Ювелир побледнел.

— Ваше величество… это… это фамильная ценность. Оно не продается.

— Все продается, — отрезала я. — Вопрос лишь в цене. Я хочу его видеть.

После долгих уговоров и угроз он, наконец, сдался. Из потайного сейфа извлекли тяжелую шкатулку. Когда ее открыли, я ахнула. На черном бархате лежало оно. Ожерелье из огромных, идеально чистых алмазов, ограненных в форме капель. Они сияли холодным, потусторонним светом, притягивая взгляд. Легенда гласила, что это были настоящие слезы древнего дракона, превратившиеся в камни.

— Я беру его, — сказала я тихо.

— Но, ваше величество! — взвыл лорд Харрингтон. — Его цена… цена этого ожерелья равна стоимости всего нашего военного флота!

— Значит, какое-то время обойдемся без флота, — я не сводила глаз с ожерелья. — Заверните.

Именно в этот момент я и провернула свою первую аферу. Пока всеобщее внимание было приковано к «Слезам дракона», я «случайно» уронила на пол маленькую бархатную подушечку с несколькими кольцами. Пока ювелир и казначей ахали и бросились их собирать, я быстрым, незаметным движением смахнула с прилавка один-единственный, ничем не примечательный, но довольно крупный бриллиант. Он скользнул в мою ладонь, и я тут же сжала кулак. Сердце бешено колотилось. Это был мой первый вклад в фонд «Свобода для Карины».

Когда мы, наконец, покинули ювелирную лавку, за нами тянулась вереница слуг, груженых коробками и шкатулками. Лорд Харрингтон выглядел так, будто пережил апокалипсис. Слухи о безумных тратах королевы, должно быть, уже облетели всю столицу.

Я откинулась на бархатные подушки кареты, чувствуя смертельную усталость. Это был тяжелый день. Я играла роль, и эта роль вымотала меня до предела. Но когда я разжала кулак и посмотрела на холодный, сверкающий камень, лежащий на ладони, я поняла, что оно того стоило.

Это был не просто бриллиант. Это был символ. Первый камень в фундаменте моей новой жизни. Жизни, где я сама буду решать, плакать мне или смеяться. Жизни, свободной от тиранов и золотых клеток.

Вечером, когда я сидела одна в своих покоях, окруженная горами безвкусной роскоши, в дверь постучали. Не робкий стук служанки. А властный, уверенный стук, от которого у меня замерло сердце.

Он.

Я не ответила. Дверь открылась сама. Эдвин вошел в комнату и замер на пороге, оглядывая хаос из тканей, коробок и шкатулок. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Я смотрю, ты не теряла времени даром, — сказал он своим низким, бархатным голосом.

— Я лишь последовала твоему щедрому предложению, муженек, — ответила я, не вставая.

Он медленно прошел по комнате, кончиком сапога поддев рулон ядовито-зеленого шелка.

— Интересный выбор.

— Я решила, что моим нарядам не хватает жизнерадостности.

Он подошел к столу, где лежала раскрытая шкатулка с ожерельем «Слезы дракона». Он взял его в руки, и алмазы вспыхнули ледяным огнем в его пальцах.

— Ты разорила казну, Кирия.

— Какая неприятность, — я пожала плечами. — Но красота требует жертв. Особенно красота твоей жены.

Он положил ожерелье и повернулся ко мне. Его золотые глаза смотрели пристально, тяжело. Он подошел совсем близко, нависая надо мной, как грозовая туча. Я чувствовала его силу, его опасность.

— Ты играешь в опасную игру, — прошептал он.

— Это ты установил правила, — прошептала я в ответ, глядя ему прямо в глаза.

Он молчал, изучая мое лицо. Его взгляд скользнул по синяку, который уже начал желтеть, потом снова впился в мои глаза. Я видела в них гнев, насмешку, но под всем этим… под всем этим было что-то еще. Что-то новое. То самое холодное, хищное любопытство.

Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были холодными, как лед.

— Завтра во дворце будет ужин. В честь приезда лорда-протектора Севера. Я хочу, чтобы ты надела это, — он кивнул на ожерелье. — И вела себя… соответственно своему новому имиджу. Порадуй меня, Кирия. Удиви меня.

Он убрал руку и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Я осталась одна, дрожа всем телом. Это был приказ. Вызов. Он не просто позволял мне играть роль сумасбродки. Он заставлял меня ее играть. Он выталкивал меня на сцену, под свет софитов, и ждал представления.

И я с ужасом понимала, что завтрашний ужин будет не просто ужином. Это будет моей премьерой. И провалить ее я не имела права.

Весь следующий день дворец гудел, как растревоженный улей. Слуги носились по коридорам, натирая до блеска полы и серебро. Из кухни доносились умопомрачительные запахи. Все готовились к вечернему приему в честь лорда-протектора Севера, одного из самых влиятельных вельмож в королевстве. Но я знала, что настоящей причиной этого переполоха была не столько политика, сколько желание Эдвина устроить показательное выступление. И главной актрисой в этом театре абсурда была назначена я.

Я провела утро, запершись в своих покоях и игнорируя робкие попытки Лины накормить меня или хотя бы причесать. Я сидела перед зеркалом, глядя на свое отражение. Напряженное, бледное лицо, темные круги под глазами. Актриса перед выходом на сцену. Страх был. Он никуда не делся. Он жил во мне, свернувшись холодным змеем в животе. Но поверх него нарастала злая, отчаянная решимость. Я не дам ему сломать меня. Я сыграю свою роль так, что он пожалеет о том, что сам написал для меня этот сценарий.