Они были еще ужаснее, чем я видела их издалека. Их тусклая, покрытая язвами чешуя, рваные крылья, исхудавшие тела… Они были живым воплощением страдания.

Я остановилась на почтительном расстоянии. Я не знала, что делать. Разбудить их? Но как?

И тут самый крупный из них, вожак, Игнис, открыл глаза.

Его глаза были не просто красными. Они были похожи на два кровавых, гноящихся озера. В них не было мысли. Только боль. Бесконечная, всепоглощающая боль.

Он увидел меня. Его огромное тело напряглось. Дракон медленно, с трудом, начал подниматься на лапы. Он издал низкий, рокочущий звук, от которого у меня задрожали колени. Это была угроза.

Два других дракона тоже проснулись и подняли головы, глядя на меня с той же тупой, страдальческой яростью.

Я стояла одна, посреди выжженного плато, перед тремя умирающими богами. Страх, холодный и липкий, сковал мое тело. Хотелось бежать, кричать, спрятаться. Но я заставила себя стоять на месте. Я знала, что бегство — это верная смерть.

Медленно, очень медленно, опустилась на колени. Это был знак покорности. Знак того, что я не представляю угрозы. Затем так же медленно положила на землю перед собой камень, который дала мне Эльра.

Игнис перевел свой мутный взгляд с меня на камень. Он замер. Наклонил свою огромную голову, втягивая ноздрями воздух. Он уловил знакомый запах.

Я видела, как в его кровавых глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на смятение. Воспоминание? Он сделал неуверенный шаг вперед, к камню.

И тогда я заговорила.

Я не знала их языка. Но я знала язык боли. Язык сострадания. Я говорила тихо, и мой голос дрожал, но я заставляла себя говорить.

— Я пришла с миром. Я знаю, что вам больно. Я знаю, что вы страдаете. Я не хочу причинять вам еще больше зла.

Я говорила о том, что видела. О его боли, о его ярости, которая была лишь криком о помощи. Я говорила о его народе, о Детях Скал, которые любят его и страдают вместе с ним. Я говорила о старой Эльре, которая помнит его другим — мудрым и сильным.

Дракон слушал. Он стоял неподвижно, как изваяние, и слушал. Два других дракона тоже затихли, глядя то на меня, то на своего вожака.

— Я знаю, в чем причина вашей хвори, — продолжала я. — Это не проклятие. Это яд. Яд в вашей воде, в вашей земле. Яд, который медленно убивает вас.

Я протянула руку и указала в ту сторону, где текла река.

— Люди. Мои люди. Они отравили вас. Не со зла. Из-за жадности и глупости. Они не знали, что творят.

Я не стала обвинять герцога. Я взяла вину на свой народ. На себя.

— Я не могу вернуть вам здоровье одним словом. Я не могу излечить вас магией. Но я могу попытаться остановить яд. Я могу очистить вашу воду. Я могу дать вам лекарство, которое поможет вашим телам избавиться от отравы.

Я достала из своей сумы две фляги. Одну — с грязной водой из реки. Другую — с чистой, из родника. Я поставила их на землю перед собой.

— Это — яд, — я указала на флягу с мутной водой. — А это — жизнь, — я указала на флягу с чистой. — Я хочу дать вам жизнь. Я хочу помочь вам.

Я замолчала. Я сказала все, что могла. Теперь все зависело от него.

Игнис долго смотрел на меня. Потом он перевел взгляд на две фляги. Он снова посмотрел на камень из своего гнезда. Я видела, как в его затуманенном болью сознании идет борьба. Инстинкт кричал ему, что я враг. Что любой человек — враг. Но что-то в моем голосе, в моих действиях, заставляло его сомневаться. А может, это было просто отчаяние. Отчаяние умирающего, который готов ухватиться за любую, даже самую призрачную надежду.

Он сделал еще один шаг. Опустил свою огромную, уродливую от язв голову и осторожно, кончиком носа, коснулся фляги с чистой водой.

Затем он поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза, и издал тихий, короткий звук. Не рев. Не рычание. Что-то похожее на вздох. Усталый, полный боли, но… вздох.

И я поняла.

Он дал мне разрешение. Он позволил мне попробовать.

Я медленно, боясь спугнуть этот хрупкий момент доверия, поднялась на ноги. Я поклонилась ему. Низко, до самой земли. А потом так же медленно начала отступать назад, к ущелью.

Я уходила, не оборачиваясь, но я чувствовала на своей спине взгляд трех пар глаз. Взгляд, в котором больше не было ярости. Только вопрос. И слабая, как огонек свечи на ветру, надежда.

Обратный путь из ущелья был похож на выход из гробницы в мир живых. Воздух, еще недавно казавшийся тяжелым и ядовитым, теперь ощущался разреженным и почти сладким. Я шла на ватных ногах, и каждый шаг отдавался гулким стуком в висках. Я сделала это. Сходила к ним, и осталась жива. И не просто осталась жива. А получила их согласие. Хрупкое, безмолвное, основанное не на доверии, а на отчаянии, но все же согласие.

Когда мой силуэт показался в устье ущелья, Бьорн, который все это время ждал, вглядываясь в темноту, бросился мне навстречу. Его суровое, обветренное лицо было маской тревоги.

— Дитя! Ты вернулась! — он схватил меня за плечи, и его руки, сильные, как корни старого дуба, дрожали. — Он не тронул тебя?

— Не тронул, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение последних часов наконец отпускает меня, и силы начинают стремительно покидать мое тело. — Он… он позволил.

Бьорн смотрел на меня, не понимая.

— Позволил? Что позволил?

— Позволил нам попробовать. Помочь.

В ту ночь я почти не спала. Но это была не бессонница страха. Это была бессонница инженера, архитектора, полководца перед решающей битвой. Я лежала в хижине Эльры, на грубой лежанке, укрытая шкурами, и мой мозг работал с бешеной скоростью. Я рисовала в уме схемы, вычисляла пропорции, продумывала каждый шаг. Мой план был прост в своей основе, но его реализация требовала огромных усилий и абсолютной веры от людей, которые еще вчера считали меня врагом.

Утром я собрала их всех. Мужчин, женщин, даже подростков. Они стояли передо мной плотной, молчаливой толпой, и в их глазах я читала смесь надежды и скепсиса. Я не стала говорить им о тяжелых металлах или химических реакциях. Я говорила на их языке.

— Яд, отравляющий ваших хозяев, приходит с водой, — начала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучал твердо и уверенно. — Мы не можем очистить всю реку. Но мы можем очистить тот ручей, из которого они пьют. Мы построим преграду. Фильтр. Который будет задерживать яд, пропуская только чистую воду.

Я взяла палку и начертила на земле схему. Большой деревянный каркас, разделенный на несколько секций.

— Сюда, — я ткнула в первую секцию, — мы насыплем гравий и песок. Они задержат крупную грязь. Сюда, — я перешла к следующей, — мы уложим толстый слой «болотного шелка», мха. Он, как губка, впитает в себя часть яда. А сюда, в последнюю секцию, мы засыплем то, что станет сердцем нашего лекарства. Древесный уголь.

Я объяснила им, как уголь, благодаря своей пористой структуре, способен впитывать в себя самые мелкие частицы отравы. Я говорила просто, используя образы, которые они могли понять. Я сравнивала уголь с тысячей крошечных пещер, которые ловят и запирают зло, что течет в воде.

— Это будет наша плотина против болезни, — закончила я. — Это тяжелая работа. Она потребует всех наших сил. Но это наш единственный шанс.

Люди молчали. Они смотрели на мою схему на земле, на меня, и я видела, как в их глазах зарождается понимание. А за ним — решимость.

— Мы сделаем это, — сказал Бьорн, и его голос прозвучал как клятва.

И работа закипела.

Это было невероятное зрелище. Весь народ, от мала до велика, превратился в единый, слаженный механизм. Мужчины ушли в лес и вернулись, волоча за собой огромные бревна. Стук топоров разносился по всей долине. Они строили каркас для фильтра, огромный, как дом, перегораживая ручей, который вытекал из основного русла реки и вел к водопою драконов.

Женщины и дети разделились на группы. Одни отправились на болота за мхом, возвращаясь с огромными, мокрыми ворохами «болотного шелка». Другие пошли к ручью за глиной, лепя из нее тысячи маленьких шариков — это была вторая часть моего плана, «лекарство», которое драконы должны были есть. Третьи, под руководством Эльры, занимались самым важным — готовили уголь. Они не просто жгли дрова. Они пережигали их в специальных ямах, без доступа кислорода, чтобы получить чистый, пористый уголь. А потом дробили его в огромных каменных ступах в мелкий порошок.