Стена рухнула окончательно. И на ее руинах, посреди хаоса, интриг и смертельной опасности, я, против своей воли, против своего разума, начала влюбляться в своего тирана.

Падение в любовь было похоже на падение в пропасть. Оно было стремительным, неконтролируемым и абсолютно точно должно было закончиться катастрофой. Я, Карина Евгенина, циник и прагматик, женщина, построившая свою вторую жизнь на ненависти и расчете, влюбилась. Влюбилась в своего мучителя, в своего тюремщика, в проклятого короля-тирана, который еще совсем недавно был для меня объектом праведной мести.

Это осознание не принесло мне радости. Оно принесло ужас. Потому что любовь, в моем положении, была не даром, а самой страшной из слабостей. Она делала меня уязвимой. Она заставляла меня надеяться. А надежда в этом змеином гнезде была верным путем к гибели.

Наши ночи в библиотеке превратились в странный, хрупкий ритуал. Мы были больше не просто союзниками. Мы были… Что-то изменилось после того поцелуя, после того, как он с такой нежностью коснулся губами моего порезанного пальца. Неловкость, висевшая между нами, начала рассеиваться, уступая место новому, пугающему чувству близости. Мы все еще почти не говорили о личном, но слова стали не нужны. Мы научились понимать друг друга по взгляду, по жесту, по тому, как меняется ритм дыхания.

Я видела, как Эдвин меняется. Ледяная броня, которую он носил десятилетиями, давала трещины. Иногда, когда он думал, что я не смотрю, я видела на его лице выражение, которого никогда не видела раньше — усталость, сомнение, почти детскую растерянность. Он все еще был королем, все еще был тираном для остального мира. Но со мной, в тишине нашей библиотеки, он позволял себе быть просто человеком. Человеком, который отчаянно борется за свою жизнь и свою душу.

И эта его уязвимость трогала меня гораздо сильнее, чем любая демонстрация силы.

Но пока в нашем маленьком, осажденном мире зарождалось нечто хрупкое и светлое, мир за его пределами погружался во тьму. Угроза, которую мы так старательно игнорировали, поглощенные поисками лекарства, нависла над нами, как грозовая туча.

— Они начали, — сказал Эдвин однажды ночью. Он стоял у окна, глядя на спящий город. Его голос был глухим, лишенным эмоций, но я почувствовала, как напряглись его плечи.

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Тарния. Мои шпионы на границе доносят о серьезных передвижениях войск. Это уже не учения. Они готовятся к вторжению. И Лиана… она стала их знаменем.

Я подошла и встала рядом с ним. Внизу, под нами, лежал огромный, темный город, пронзенный редкими огоньками факелов. Он казался таким мирным, таким беззащитным.

— Мои люди тоже это подтверждают, — сказала я тихо. — Она встречается с их посланником почти каждый день. Она передает ему сведения о состоянии нашей армии, о расположении гарнизонов. И она обещает им поддержку изнутри. Барон фон Эссекс и еще несколько членов совета уже на ее стороне. Они ждут лишь сигнала.

Он молчал, сжимая кулаки. Я видела, какая ярость и бессилие борются в нем. Он был королем, но его руки были связаны. Любое открытое действие против Лианы или ее сообщников стало бы тем самым сигналом, которого ждала Тарния.

— Мы в ловушке, — повторил он свои же слова, сказанные несколько недель назад. Но теперь в них звучала не просто констатация факта, а безысходность. — Пока мы ищем мифические компоненты для ритуала, они готовятся уничтожить все, что я пытался сохранить.

— Значит, нам нужно перестать обороняться, — сказала я. — И начать атаковать.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела проблеск интереса.

— Что ты предлагаешь?

— Мы не можем разоблачить ее. Но мы можем заставить ее разоблачить себя сама. Нам нужна ловушка. Идеальная, безупречная ловушка, в которую она сама с радостью залезет, думая, что это ее собственный триумф.

И в ту ночь, в тишине библиотеки, мы начали разрабатывать наш самый опасный, самый коварный план. План, который должен был либо спасти королевство, либо окончательно его погубить.

Идея родилась из ее же собственного оружия — из лжи и манипуляций.

— Что для нее самое главное? — спросила я, расхаживая по залу. — Ее цель — не просто помочь Тарнии. Ее цель — власть. Она хочет стать королевой. Она хочет сидеть на троне рядом с новым, марионеточным королем, которого посадят тарнийцы. Но еще больше она хочет твоего унижения. Твоего падения.

— Это я уже понял, — мрачно кивнул Эдвин.

— Значит, мы должны дать ей то, чего она хочет. Или, по крайней мере, иллюзию этого, — я остановилась и посмотрела на него. — Мы должны инсценировать твое… ухудшение.

Он удивленно поднял бровь.

— Проклятие, — пояснила я. — Мы должны убедить ее и всех остальных, что оно прогрессирует. Что ты слабеешь. Что ты теряешь контроль не только над королевством, но и над самим собой.

План был рискованным. Показать слабость, когда враги у ворот — это почти самоубийство. Но в этом и заключалась его гениальность. Это было настолько безумно, что никто бы не заподозрил в этом ловушку.

Мы прорабатывали детали всю ночь. Каждый шаг, каждое слово, каждая реакция. Это должен был быть спектакль, разыгранный на глазах у всего двора.

Первый акт начался через несколько дней. Эдвин пропустил заседание Малого совета. Впервые за все годы своего правления. Официальной причиной была названа «легкая мигрень». Но по дворцу тут же поползли слухи. Король болен.

На следующий день он появился. Но это был другой Эдвин. Он был бледен. Под глазами залегли темные тени. Он был раздражителен, срывался на слуг по пустякам. Во время заседания он был рассеян, несколько раз переспрашивал одно и то же, словно не мог сосредоточиться. Я сидела рядом с ним и с тревогой наблюдала за ним, играя роль обеспокоенной жены. А барон фон Эссекс и другие заговорщики переглядывались с плохо скрытым торжеством.

Второй акт был еще более драматичным. Во время одного из приемов Эдвин, разговаривая с тарнийским послом (тем самым, что тайно встречался с Лианой), вдруг пошатнулся и схватился за сердце. Он не упал. Но он на несколько секунд потерял равновесие, и его лицо исказила гримаса боли. Я тут же бросилась к нему, помогла ему сесть. Он отмахнулся от меня, пробормотав что-то о духоте, но все видели. Король слаб.

Слухи разрастались, как снежный ком. Говорили, что его мучают ночные кошмары. Что он кричит во сне. Что его видели бродящим по замку посреди ночи, как призрак. Мы сами же и подпитывали эти слухи через верных нам людей.

Лиана клюнула на наживку. Она расцвела. Стала еще более заботливой, еще более внимательной. Она постоянно крутилась возле него, предлагая свою помощь, принося какие-то успокоительные отвары, которые он, разумеется, тут же выливал. Она была уверена, что ее час близок.

Но нам нужно было нечто большее, чем просто слухи. Нам нужно было неопровержимое доказательство ее измены. Нам нужно было заставить ее действовать.

И мы придумали наживку.

— Она передает им информацию, — сказал я Эдвину. — Значит, мы должны дать ей такую информацию, за которую она будет готова отдать все. Информацию, которая, как она будет думать, решит исход войны.

Мы создали фальшивый военный план. Очень детальный, очень убедительный. В нем говорилось о том, что Эдвин, предчувствуя вторжение, решил нанести упреждающий удар. Но не по основной армии Тарнии, а по маленькой, слабо защищенной крепости на юге, где, по «данным разведки», хранилась вся их казна. План был безумным, авантюрным, похожим на жест отчаяния. Именно таким, какой мог бы родиться в голове слабеющего, теряющего хватку короля.

Теперь нужно было сделать так, чтобы этот план попал в руки Лианы. Но так, чтобы она была уверена, что украла его.

Мы разыграли целый спектакль. Эдвин устроил мне публичный скандал. Прямо в тронном зале, на глазах у десятков придворных. Он обвинил меня в том, что я лезу в его дела, что я пытаюсь давать ему советы. Он кричал, что мое место — в спальне, а не на военном совете. Он унизил меня. Это было отвратительно, но необходимо. Я, разумеется, не осталась в долгу. Я кричала в ответ, что он самодур и тиран, и что он ведет королевство к гибели. Мы выглядели как пара, чей брак окончательно рухнул.