Я стояла, как громом пораженная, и смотрела на него, не понимая, что происходит.

Наконец, он отсмеялся. Вытер слезинку, выступившую в уголке глаза, и посмотрел на меня. В его золотых глазах плясали веселые, дьявольские искорки.

— О, Кирия… — сказал он, все еще улыбаясь. — Ты никогда не перестанешь меня удивлять. Благородный поступок? Счастье для всех? Ты действительно думаешь, что я способен на такое?

Мужчина встал и медленно обошел стол, приближаясь ко мне. Я инстинктивно отступила на шаг.

— Ты все поняла неправильно, моя дорогая, — сказал он, останавливаясь прямо передо мной. Эдвин был так близко, что я снова чувствовала тепло его тела. — То, что я спас тебя, не значит, что я стал другим. Это значит лишь то, что я не позволю никому, кроме меня, решать, когда и как ты умрешь.

Его улыбка исчезла. Лицо снова стало жестким, хищным.

— Ты думаешь, я отпущу тебя после того, как только что чуть не потерял? После того, как понял, насколько забавной, насколько… интересной ты можешь быть? Нет, моя королева. Никогда.

Он наклонился ко мне, и его шепот был похож на шипение змеи.

— Развод? Забудь это слово. Ты принадлежишь мне. Ты была моей, когда я тебя презирал. И ты тем более останешься моей теперь, когда ты меня забавляешь. Ты — моя самая интересная игрушка, Кирия. Мое личное проклятие. Моя одержимость.

Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Ты хотела войны? Ты ее получила. Но не за развод. А за право обладать тобой. И я тебе докажу, что в этой войне победитель может быть только один.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горело торжество.

— Ты моя. И с этого дня я тебе это докажу.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как паутина. «Ты моя. И с этого дня я тебе это докажу». Это не было угрозой в привычном смысле. Это было провозглашение. Декларация о намерениях. Мужчина не просто отказал мне в разводе. Он объявил о начале нового этапа нашей войны. Этапа, в котором он больше не будет пассивным наблюдателем моих выходок. Он станет активным игроком. Охотником. И дичью в этой охоте была я.

Я вернулась в свои покои, чувствуя себя опустошенной и одновременно странно взвинченной. Страх никуда не делся, но к нему примешивалось что-то еще — злой, отчаянный азарт. Он бросил мне вызов. И я, к своему собственному ужасу, приняла его. Я не знала, как, но я понимала, что не сдамся. Я не позволю ему превратить меня в покорную, сломленную игрушку.

Утро после нашего разговора началось странно. Не было ни криков, ни угроз. Была тишина. Но это была новая тишина. Не гнетущая, а выжидательная. Словно весь замок, и я вместе с ним, затаил дыхание в ожидании его первого хода.

И он не заставил себя ждать.

Вместо завтрака Лина внесла в мои покои большую плоскую коробку, обернутую в черный бархат.

— От его величества, — пролепетала она, ставя коробку на стол.

Мое сердце екнуло. Что это? Новая пытка? Я с опаской подошла и открыла крышку.

На атласной подкладке лежал кинжал.

Это было произведение искусства. Искусства смерти. Узкое, хищное лезвие из темной, словно дымчатой, стали. Рукоять из черного дерева, инкрустированная одним-единственным камнем — золотистым тигровым глазом, который, казалось, следил за мной. Ножны были сделаны из мягкой черной кожи, с серебряным тиснением. Он был изящен, смертоносен и невыразимо прекрасен.

Под кинжалом лежала записка, написанная его твердым, уверенным почерком. Всего одно предложение.

«Чтобы ты могла защитить то, что принадлежит мне».

Я стояла и смотрела на этот подарок, и у меня по спине бежали мурашки. Это было так… по-эдвиновски. Не цветы. Не драгоценности. Оружие. Он не просто дарил мне кинжал. Мужчина говорил мне сразу несколько вещей. Во-первых, он признавал, что мне угрожает опасность (опасность, которую, в первую очередь, создавал он сам и его любовница). Во-вторых, Эдвин признавал мою силу, мою способность защищаться. Он не видел во мне слабую женщину, которой нужна охрана. Он видел во мне воина. И в-третьих, самое главное, мужчина снова и снова подчеркивал свое право собственности. «Защити то, что принадлежит мне». То есть, себя. Потому что я — его.

Это был первый ход в его игре. И он был сильным. Он сбивал с толку. Он одновременно и унижал, и… льстил. Он обращался не к Кирии-жертве, а к той женщине, которая укротила Демона. И это было опасно. Потому что эта женщина внутри меня, к моему ужасу, откликнулась на этот жест.

Но это было только начало.

В тот же день он издал два королевских указа.

Первый гласил, что в связи с недавним «несчастным случаем» на охоте, к королеве приставляется личная охрана. Для ее же безопасности. Это не были обычные дворцовые гвардейцы. Это были двое из его «Теней» — элитного отряда личных телохранителей, известных своей преданностью, немногословностью и смертоносными навыками. Их звали Торн и Гарет. Два высоких, молчаливых истукана в черных доспехах, которые с этого дня стали моими… ну, тенями. Они следовали за мной повсюду. Неотступно. Молча. Их присутствие было постоянным напоминанием о его власти.

Второй указ был еще более возмутительным. Он запрещал любому мужчине при дворе, за исключением его самого, членов королевского совета и моей новой охраны, приближаться к королеве на расстояние ближе десяти шагов или обращаться к ней без его личного на то разрешения. Нарушителей ждало суровое наказание.

Золотая клетка захлопнулась.

Я была в ярости. Эдвин не просто ограничил мою свободу. Он публично унизил меня, выставив своей собственностью, которую нужно оберегать от чужих взглядов и слов. Он изолировал меня.

Я решила немедленно проверить прочность прутьев моей новой клетки. И вышла в дворцовый сад, где в это время обычно прогуливались придворные. Мои «тени» следовали за мной на почтительном, но нерушимом расстоянии. Я увидела молодого барона, с которым когда-то обменялась парой фраз о погоде. Я направилась прямо к нему.

— Добрый день, барон, — сказала я, мило улыбаясь.

Бедный юноша побледнел как полотно. Он бросил испуганный взгляд на моих охранников, попятился и, пробормотав что-то нечленораздельное, практически сбежал.

Я попробовала еще раз. С другим. Результат был тот же. Меня шарахались, как от прокаженной. Мужчины отводили глаза и переходили на другую сторону аллеи. Женщины смотрели со смесью злорадства и страха. Я была в полной изоляции.

Я вернулась в свои покои, кипя от бессильной злости. Металась по комнате, как тигр в клетке. Эдвин побеждал. Он лишил меня даже малейшей возможности для маневра. Как я могла вести свои дела через месье Жакоба, если за мной неотступно следовали две тени? Как я могла встречаться с Харрингтоном? Моя тайная деятельность оказалась под угрозой.

И тут прибыл второй подарок.

Снова коробка. Больше, чем первая. В ней, на подкладке из синего бархата, лежала… конская сбруя. Роскошная, из лучшей черной кожи, с серебряными пряжками. И снова записка.

«Демон мертв. Но твой огонь все еще горит. Ему нужен достойный спутник».

Я не сразу поняла. Вышла на балкон, и там, во внутреннем дворе, увидела его. Нового коня. Его держал под уздцы сам Гюнтер. Это был огромный жеребец шатранской породы, известный своей силой и выносливостью. Он был не вороным, как Демон, а темно-гнедым, с шерстью, отливающей бронзой на солнце. Он был великолепен. Мощен. И полон огня.

Я смотрела на этого коня, и у меня перехватило дыхание. Это был не просто подарок. Это был жест. Невероятно сложный, многослойный жест. Он не просто заменил мне погибшего коня. Он подарил мне коня, достойного меня. Он признал мою страсть, мою силу. Он говорил: «Я вижу тебя. Я понимаю тебя. Я знаю, что тебе нужно».

И это было невыносимо.

Это было хуже, чем побои. Хуже, чем оскорбления. Потому что это проникало под кожу, в обход всех моих защитных барьеров. Мужчина не пытался меня сломать силой. Он пытался меня соблазнить. Соблазнить пониманием. Соблазнить признанием моей сущности.