Я стояла и молча наблюдала. Я видела их ошибки. Они действовали силой. Они кричали. Они боялись его, и он это чувствовал. Он отвечал на их страх своей яростью.

— Стойте! — крикнула я так, что все замерли. — Оставьте его. Уйдите все.

Они недоуменно посмотрели на меня, но подчинились. Гюнтер хотел было возразить, но я испепелила его взглядом.

Когда они отошли на безопасное расстояние, я медленно, очень медленно, подошла к деннику. Демон все еще тяжело дышал, его бока вздымались. Он смотрел на меня своими налитыми кровью глазами, готовый к новой атаке.

— Привет, красавчик, — сказала я тихо. Мой голос был спокойным, ровным. Я говорила с ним не как с животным, а как с равным. — Ну что, они тебя достали, да? Думают, раз ты в клетке, то можно делать с тобой все, что угодно?

Я говорила, а сама медленно протягивала руку к решетке. Не пытаясь его погладить. Просто показывая ему свою ладонь. Демон фыркнул, отступая вглубь денника.

— Я знаю, каково это, — продолжала я так же тихо. — Жить в золотой клетке. Когда все вокруг ждут от тебя только одного — покорности. Когда пытаются тебя сломать, подчинить. Но мы ведь с тобой не такие, правда? Мы не сломаемся.

Я не двигалась. Я просто стояла и говорила. Я рассказывала ему о ветре, о свободе, о бескрайних полях, где можно нестись во весь опор, забыв обо всем. Я говорила не словами, а эмоциями. Я делилась с ним своей тоской, своей яростью, своей жаждой свободы.

И он начал слушать. Он перестал метаться. Он наклонил голову, и его уши, до этого плотно прижатые, чуть-чуть приподнялись. Он смотрел на меня уже не с яростью, а с любопытством.

Он медленно, очень осторожно, шагнул ко мне. Он вытянул шею и ткнулся своими бархатными губами в мою протянутую ладонь. Его дыхание было горячим. Я почувствовала, как по моей руке пробежала дрожь. Но не от страха. От восторга.

— Вот так, мой хороший, — прошептала я. — Вот так.

Я медленно открыла засов денника и вошла внутрь. Гюнтер за моей спиной издал сдавленный стон. Я знала, что рискую. Один неверный шаг, один резкий звук — и он мог меня убить. Но я не боялась. Я чувствовала его. Я понимала его.

Я подошла к нему и мягко провела рукой по его мощной шее. Он вздрогнул, но не отшатнулся. Я почесала ему за ухом, там, где он не мог достать сам. Он прикрыл глаза и издал тихий, почти довольный звук.

Я взяла уздечку, которую бросили конюхи. Я не стала набрасывать ее силой. Я просто показала ее ему, дала обнюхать. А потом спокойно и аккуратно надела ее на него. Он не сопротивлялся.

Когда я вывела его из денника, на конюшне стояла гробовая тишина. Все смотрели на меня, как на чудо. Гюнтер крестился.

— Седло, — сказала я.

Мне принесли тяжелое, богато украшенное седло Эдвина. Я поморщилась.

— Нет. Слишком тяжелое. Дайте простое, для выездки. И без мундштука.

Они принесли легкое кавалерийское седло. Я сама проверила все подпруги, сама подогнала стремена. А потом, не пользуясь помощью, легко, одним движением, вскочила в седло.

В этот момент Демон снова взбунтовался. Он почувствовал на себе вес всадника и инстинкт взял свое. Он взвился на дыбы, пытаясь меня сбросить. Я крепко вцепилась коленями в его бока, вцепилась пальцами в гриву, наклоняясь к самой его шее.

— Тихо, тихо, мальчик, — шептала я ему в ухо. — Это я. Все хорошо. Мы просто погуляем.

Он опустился на все четыре ноги, но тут же понесся вперед, к распахнутым воротам конюшни. Он мчался, как ветер, пытаясь вырваться, стряхнуть меня. Он петлял, резко тормозил, снова срывался в галоп. Это была проверка. Последняя проверка.

Я не боролась с ним. Я не тянула поводья, не пыталась его остановить. Я стала его частью. Я двигалась вместе с ним, предугадывая каждое его движение. Я позволяла ему выплеснуть свою ярость, свою панику. Я просто была с ним.

Мы вылетели во двор замка, а оттуда — в поля. И там, на просторе, он, наконец, сдался. Его бешеный галоп перешел в ровную, мощную рысь. Он больше не пытался меня сбросить. Он принял меня.

И тогда я почувствовала ее. Свободу.

Чистую, пьянящую, абсолютную свободу. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Солнце слепило глаза. Под ногами проносилась земля. Мы были единым целым. Две души, вырвавшиеся из клетки. Я рассмеялась. Громко, счастливо, как не смеялась уже целую вечность. Я забыла о том, кто я. Я забыла об Эдвине, о Лиане, о разводе. В этот момент была только я, конь и ветер.

Мы долго носились по полям. Я позволила ему набегаться вволю. Когда он, наконец, устал, и его бока покрылись пеной, я повернула его обратно к замку.

Мы возвращались шагом. Усталые, но умиротворенные.

И когда мы въезжали во двор, я увидела его.

Он стоял на балконе своих покоев. Один. Темный, неподвижный силуэт на фоне серого камня. Он не мог не слышать моего смеха, не мог не видеть моего сумасшедшего полета. Он стоял и смотрел на меня.

Я остановила Демона прямо посреди двора и подняла голову, встречая его взгляд. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть выражение его лица. Но мне это и не было нужно. Я чувствовала его взгляд на себе. Тяжелый. Пристальный. И в нем не было гнева. В нем было то самое, что я видела в библиотеке. Понимание. И что-то еще. Что-то похожее на удивление. На потрясение.

Он увидел не истеричную, сумасбродную королеву. Он увидел нечто иное. Силу, которую он не мог контролировать. Свободу, которую он не мог отнять.

Мы смотрели друг на друга целую вечность. Я — сидя верхом на укрощенном дьяволе, растрепанная, грязная, но абсолютно счастливая. Он — стоя в своей золотой клетке, одинокий и неподвижный, как статуя.

Я не знала, о чем он думал в тот момент. Но я знала одно. Сегодня я не просто укротила коня. Я показала ему, что меня так просто не сломать. Я вбила первый клин в его уверенность в собственной всесильности.

И это было гораздо важнее любой финансовой аферы.

Усталость навалилась внезапно, как только адреналин, бурливший в крови, отхлынул. Мышцы, о которых я и не подозревала, ныли тупой, сладкой болью. Все тело гудело, но это была приятная усталость. Усталость живого человека, а не запертой в четырех стенах куклы. Я сама расседлала Демона, проигнорировав робкие попытки Гюнтера и его конюхов помочь. Я долго чистила его скребницей, смывала пену с его боков, расчесывала его спутанную гриву. Он стоял смирно, доверчиво тычась мне в плечо бархатными губами. Мы заключили с ним безмолвный договор. Он стал моим единственным другом в этом холодном, враждебном мире.

Вернувшись в свои покои, я рухнула в кресло, не в силах даже позвать Лину. Я была грязная, растрепанная, от меня пахло лошадью, но я никогда не чувствовала себя лучше. Ощущение полета, свободы все еще звенело в ушах. Но оно, как яркая вспышка, лишь отчетливее подчеркивало темноту моей клетки. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встала его фигура на балконе. Неподвижная. Наблюдающая.

Что он видел? Что он понял? Мой поступок был импульсивным, продиктованным отчаянием и тоской по прошлой жизни. Но какие последствия он будет иметь? Я продемонстрировала не слабость и не истерику. Я продемонстрировала силу. Умение. Характер. А тираны не любят, когда их игрушки проявляют характер.

Весь остаток дня я провела как в тумане. Я приняла ванну, которую Лина наполнила какими-то успокаивающими травами. Я позволила ей накормить меня бульоном, потому что сил на сопротивление просто не было. Дворец жил своей жизнью, но до меня долетали обрывки слухов. Весь замок гудел. О том, как сумасшедшая королева укротила дьявольского жеребца, которого боялся сам король. Версии были одна фантастичнее другой. Говорили, что я ведьма, что я продала душу темным силам. Меня это забавляло. Пусть боятся. Страх — это тоже форма уважения.

Ужин прошел в гнетущей тишине. Эдвин, вопреки моим ожиданиям, не устроил скандала. Он вообще не пришел. Мне накрыли в моих покоях, и я ела одна, под сочувствующим взглядом Лины. Эта тишина была хуже любого крика. Она была тяжелой, полной невысказанных угроз. Он выжидал. Он обдумывал свой следующий ход.