На третий день похода случилось то, что изменило отношение ко мне по крайней мере части армии. Весь день лил дождь. Не просто дождь, а холодный, ледяной ливень, который промочил все до нитки. К вечеру, когда мы разбили лагерь, все были измучены и злы. Дрова отсырели. Солдаты тщетно пытались разжечь костры, чтобы хоть немного согреться и приготовить горячую еду. Проклятия и ругань разносились по всему лагерю.

Я сидела у своей палатки, наблюдая за их тщетными попытками. Мои охранники стояли рядом, неподвижные, как статуи. Я видела группу солдат неподалеку, которые уже отчаялись и просто сидели на мокрой земле, стуча зубами от холода. Среди них был один совсем молодой парень, почти мальчик, который смотрел на свои мокрые дрова с таким отчаянием, будто от этого огня зависела его жизнь.

И тут во мне проснулась Карина. Не королева, не злодейка. А Карина, которая в прошлой жизни ходила в походы с друзьями, которая знала, что такое ночевать в лесу в непогоду.

Я встала. Торн и Гарет тут же напряглись.

— Я хочу прогуляться по лагерю, — сказала я им. — Вы, разумеется, пойдете со мной.

Я подошла к той группе солдат. Они, увидев меня, вскочили, испуганно вытягиваясь в струнку.

— Вольно, — сказала я. Мой голос прозвучал неожиданно твердо. — Проблемы с огнем?

— Так точно, ваше величество, — пробормотал старший из них, коренастый сержант с обветренным лицом. — Все отсырело, проклятье.

Я огляделась. Мой взгляд зацепился за несколько берез, росших на краю поляны.

— У кого-нибудь есть нож? — спросила я.

Сержант, удивленно посмотрев на меня, протянул мне свой. Я подошла к ближайшей березе и аккуратно, тонким слоем, срезала с нее кусок коры. Береста. Идеальная растопка, которая горит даже в сыром виде. Затем я нашла несколько сухих, смолистых веток у самого ствола старой ели, куда не доставал дождь. Я вернулась к солдатам, которые смотрели на меня, как на сумасшедшую.

— Дайте мне кремень и кресало, — приказала я.

Я опустилась на колени прямо в грязь, не обращая внимания на свой дорогой костюм. Мелко накрошила бересту, сверху положила тонкие веточки, создав маленький шалашик. Я укрыла все это от ветра своим телом. Несколько ударов кресалом о кремень. Искра. Другая. И вот, наконец, тонкая струйка дыма, а за ней — маленький, но уверенный язычок пламени. Он вцепился в бересту, жадно пожирая ее. Я начала аккуратно подкладывать веточки потолще.

Через десять минут перед нами весело потрескивал небольшой, но жаркий костер.

Солдаты смотрели на меня, открыв рты. Они не могли поверить своим глазам. Королева. Их капризная, изнеженная королева, только что на их глазах, в грязи, развела костер в проливной дождь.

— Спасибо… ваше величество, — пробормотал молодой паренек, глядя на меня с благоговейным восторгом.

— Не за что, — я встала, отряхивая грязь с колен. — Просто в следующий раз ищите березу. И сухие ветки под елями.

Я кивнула им и пошла дальше по лагерю, оставляя за собой шлейф из удивления и перешептываний. Я знала, что к утру об этом будет знать вся армия.

Ночью я долго не могла уснуть. Я лежала в своей палатке, слушая шум дождя и треск костров. И думала о том, что сделала. Это был импульсивный поступок. Но он был правильным. Я впервые почувствовала, что могу быть полезной. Не как королева, не как интриганка. А как человек.

Полог в мою палатку тихо откинулся. Я замерла, и мое сердце заколотилось. Это был он.

Эдвин вошел бесшумно, как тень. На нем был длинный дорожный плащ, с капюшона которого стекала вода. Он не заговорил. Мужчина просто подошел к моей походной кровати и положил на нее еще одно толстое шерстяное одеяло.

А потом он так же молча развернулся и вышел.

Я смотрела на это одеяло, и у меня в горле стоял ком. Это был его ответ. Его признание. Он видел. Он все видел. И он… одобрил? Или это был просто еще один ход в его игре? Еще один способ показать, что он контролирует даже мое тепло?

Я не знала. Я была полностью сбита с толку. Этот мужчина был ходячей головоломкой, которую я никак не могла разгадать.

Ночи у костра стали отдельным видом пытки. Король не звал меня к своему шатру, но и не запрещал мне сидеть у общего офицерского костра. Я приходила туда каждый вечер. Мне нужно было слушать. Слушать разговоры генералов, их споры о тактике, их жалобы. Это была бесценная информация. Эдвин почти всегда был там. Он сидел в стороне, глядя на огонь, и редко вставлял слово. Но я постоянно чувствовала его взгляд на себе. Мужчина не смотрел на меня прямо. Но я знала, что он наблюдает. Он изучал меня. Мою реакцию на грубые солдатские шутки. Мое молчание. То, как я держу чашку с горячим отваром в озябших руках.

Однажды вечером было особенно холодно. Я сидела, закутавшись в свой плащ, но все равно дрожала. Он сидел напротив. Наши взгляды случайно встретились над языками пламени. Он смотрел на меня долго, несколько секунд. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Только какая-то темная, тяжелая задумчивость. А потом он молча встал, подошел к своему денщику, взял у него флягу, вернулся и протянул ее мне.

— Выпей, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — Согреешься.

Я с опаской взяла флягу. От нее пахло крепким, пряным вином. Я сделала маленький глоток. Напиток обжег горло, а потом по телу разлилось приятное тепло. Я посмотрела на него, чтобы сказать спасибо, но он уже отвернулся и снова смотрел на огонь, словно ничего не произошло.

Я сидела, держа в руках его флягу, и чувствовала, как рушатся мои внутренние бастионы. Этот человек был моим врагом. Он был монстром. Но эти маленькие, неоднозначные жесты… они пробивали брешь в моей ненависти. Они сеяли сомнение. Они заставляли меня задавать вопросы, на которые у меня не было ответов. Кто он, этот человек? Жестокий тиран? Или несчастный, одинокий пленник своей собственной тьмы?

И я понимала, что чем ближе мы подъезжаем к Драконьим Пикам, тем важнее для меня становится ответ на этот вопрос. Потому что от этого ответа зависела не только моя свобода. От него зависела моя жизнь.

Чем дальше мы продвигались на север, тем сильнее менялся мир вокруг нас. Пышные зеленые леса и плодородные равнины центрального королевства сменились сначала редкими, чахлыми перелесками, а затем и вовсе уступили место унылым, болотистым пустошам. Небо, казалось, опустилось ниже и налилось тяжелым, свинцовым цветом. Воздух стал разреженным и холодным, он пах сырой землей, гнилью и чем-то еще, неуловимо-тревожным. Солдаты, поначалу бодрые и полные задора, притихли. Их шутки и песни смолкли. Они шли молча, с тревогой оглядываясь по сторонам, словно сама земля здесь была враждебной.

Наконец, на горизонте показались они. Драконьи Пики.

Даже с расстояния в несколько дней пути они выглядели устрашающе. Это была не просто горная гряда. Это была стена. Стена из черных, острых, как клыки, скал, которые, казалось, протыкали само небо. Над ними висели тяжелые, иссиня-черные тучи, из которых то и дело вырывались беззвучные сполохи молний. Казалось, что над этими горами никогда не бывает солнца.

По мере нашего приближения гнетущее ощущение лишь усиливалось. Земля под ногами стала твердой, каменистой. Трава исчезла, уступив место серому мху и каким-то уродливым, колючим кустарникам. Воздух наполнился новым запахом. Резким, едким запахом серы. Словно мы приближались к вратам преисподней.

Армия остановилась у подножия гор, в широкой, выжженной долине. Место для лагеря было выбрано идеально с точки зрения стратегии — открытое пространство, которое трудно атаковать незаметно. Но с точки зрения морального духа это было ужасное место. Черные, безжизненные скалы нависали над нами, давили, создавая ощущение ловушки. Ветер, гулявший по долине, выл в ущельях, и этот вой был похож на плач тысяч замученных душ.

Лагерь разбили быстро, в деловитой, напряженной тишине. Палатки, костры, сторожевые посты. Все было как обычно, но в воздухе висело нечто новое. Страх. Настоящий, липкий страх. Солдаты смотрели на черные пики с суеверным ужасом. Они рассказывали друг другу страшные сказки о драконах, о том, как они сжигают людей заживо, как утаскивают в свои пещеры скот и детей.