Тишина стояла торжественная, почтительная, как в храме или ночном лесу. И каждый из властителей мира, настоящих или будущих, думал над услышанным. И понимал, что князь-Чародей, князь-оборотень снова был прав. Как и прав был тогда, когда говорил о том, что возможность использовать силу, богатства и знания союза — не только благо. Но и огромная ответственность каждого из них.

— Ну не половину же, бать! — Глеб едва не плакал.

— Почему? — удивился Всеслав. — Ты его солить что ли будешь, золото это? На кой пёс тебе столько?

Вечером ожидался разговор с Генрихом, тот самый, ради которого император проделал такой долгий путь. О том, как будут жить дальше Русь, союзные земли и Священная Римская Германская Империя. А пока детали проговаривали-обкатывали со Ставкой.

— А ну как он войско наймёт да на Русь двинет? — поддержал княжича Ставр, всегда игравший на заседаниях самую пессимистично настроенную брюзгливую скрипку.

— Куда?

— Зачем?

— Где?

Три вопроса слились в один.

«Куда?» с нескрываемым пренебрежением уточнил Рысь. «Зачем?» с искренним удивлением спросил Глеб. «Где?» совершенно спокойно осведомился Всеслав.

За год с небольшим мы потратили довольно много золота и сил на то, чтобы перед германцами эти вопросы не вставали. Поэтому все, абсолютно все дружины, отряды, ватаги и прочие бригады были связаны контрактами и выведены за пределы империи. Некоторые — поближе, просто за рубеж, где сидели в гарнизонах и крепостях, дуя эль и дуясь в кости с хозяевами. Некоторые — подальше, в охрану дальних караванов, в надзор за строительством дорог и каналов, за добычей и транспортировкой руды, соли и угля. А часть особо буйных и непредсказуемых отправили на самый край карты, беречь южные границы Италии и Франции от арабов-сарацин. Так или иначе, главным было то, что нанять войско Генриху было не только не на что, но и негде.

— Маханул ты, дедко, однако, — с издевательским сочувствием поддел старого нетопыря воевода. — Да даже если бабы ихние научатся рожать не через девять лун, а через пять-шесть, нам ближайшие лет пятнадцать можно не беспокоиться.

— Да и потом тоже, — кивнул Всеслав. — Одна беда, прежняя, сохранится: где их потом хоронить, недоношенных? Кстати, что там послы византийские?

— Всё, как условились. — Гнат сделал собранное лицо. — Их куда послали, они туда и идут. В каждом городе и веси подвергаясь абс… обосс… Отче, как там?

— Оскорблению и остракизму, — довольно прогудел патриарх в ответ на жалобное и беспомощное Гнатово «как там?».

— Вот! Шуршат себе потихоньку, в соплях с головы до ног. Я там передал дальше, чтоб получше целились, а то возницы и даже, кажется, кони отказывались дерьмо это тянуть. Задорно народ к делу подошёл, с душой: горшки поганые, вёдра помойные заранее готовят, ждут — нас с Олешья так не ждали!

Посмеялись, представив триумфальное возвращение высоких послов в Византию. Далеко им оплёванными да замаранными ехать, все, почитай, бани-термы их на нашем берегу Русского моря в щебёнку да мраморную крошку до самого Деултума превратились. Которые, кстати, отлично пошли на отсыпку, отмостку и прочие дорожные работы.

— Так на кой тебе столько золота, Глеб? Или я чего не знаю? — отсмеявшись, вернулся к первому вопросу Всеслав.

— Через дядю Хару с теми, жёлтыми, из страны Сун, договариваемся, бать. Надо их шёлк поставлять к нам так же, как они от нас янтарь вывозят. А они, черти хитрые, мену не дают! — зачастил сын.

— А ты, поди, вес на вес меняться предлагал? Пуд янтаря на пуд шёлку? Ясное дело, не дадут — усмехнулся Чародей.

— Ну нет, там другой расчёт был, — улыбнулся и княжич. — Но вот за золото худо-бедно готовы давать ткани. За железо наше новое, которое сталью зовётся, а особливо за ту, новую, блестящую, какая ржавчины не боится. Ты же сам сказал, что готовые ножи, мечи да топоры продавать можно, а в слитках нельзя.

— Верно, так и сказал. Слитками — только союзникам. Остальные пусть нам благосостояние растят, а не мы им. А шёлк-то и впрямь нужен, прав ты, — он потёр ногтем большого пальца шрам над правой бровью. — Вот что. Если четыре десятых мы вернём, а остальное сохраним — хватит тебе?

Взгляд Глебки чуть рассеялся, как всегда бывало, когда у него в голове будто бы щёлканье и хруст от невидимых счётов поднимались. Но уже совсем скоро он потряс головой, сгоняя учёную сосредоточенность:

— Хватит, бать! Я ещё у булгар казанских зерном расторговался заранее, пока лёд на Волге не сошёл. Десяток двоераков ушёл уже, как вернётся — можно будет к золоту тому добавить. Там, на западе, хоть и получше, чем у ромеев, но тоже особо не разгуляешься насчёт кормёжки-то.

— Ага, и кто бы это только надоумил фризов по старой памяти всё зерно у немцев едва ли не на корню скупить? — сделал круглые глаза Всеслав.

Посмеялись снова, вспомнив те самые три пути, какими обещал княжич «встроить» повинившихся и рассчитавшихся сполна торгашей Нижних Земель в наши торговые дела. Вышло очень хорошо. Всем, кроме Генриха. Ну тогда кто ж знал, что он вон аж как уважит, сам лично мириться приедет?

— Добро́, тогда четыре десятых. Придумайте с дядьками Гнатом и Алесем, как такую прорву золота обратно вернуть. Это ж пуп надорвать, зря столько награбили! — шутливо погрозил пальцем Рыси Всеслав.

— Не вели казнить! — рявкнул тот по-военному, вытаращив честные глаза.

— Да что ж ты блажишь-то, бесова душа! Чуть сердце не зашлось! Один золотом швыряется, как метель снегом, без счёту, второй орёт над ухом, с ума с вами сойдёшь! — недовольно затянул Ставр.

— И не говори, дедко. Философа того из Царьграда помнишь? Уж на что важный да надменный приехал. А уехал с улыбкой до ушей. Только вот хныкать начинает, после того, как под себя сходит, да потом ему зябко на ветру сделается, — каким-то удивительно нежным тоном сообщил Рысь.

— Ладно, посмеялись — и будет. Когда кто по домам собирается? — вернул разговор в серьёзное русло великий князь.

— Руяне уже второй день копытом бьют, давно бы сорвались, да только у Крута разговор к тебе, — подобрался Гнат. — Серьёзный, думаю. Про горелую нашу.

— А с ней-то какие дела у него? — оторопел Всеслав. — Он и видал-то её, почитай, пару раз от силы: тут, в тереме, да на площади тогда.

Все помолчали, вспоминая небывалый единый запев, каким встретил Полоцк клятву Чародея. Глеб даже поёжился, поводя плечами. Мурашки при воспоминании пробежали не у него одного.

— Один из Стоиславовых был там с ним. Он и просил дозволения свозить девку в гости на Аркону. Уж больно, как я понял, рисунки на бубне её громовом, занятные. И поёт она, пусть и по-басурмански, а правильно, по-старому, — глуховато ответил вместо Гната Буривой.

— Вон оно что… Спасибо за науку, знать буду. А то мало ли какая бы дурь в башку втемяшилась, попроси он у меня с собой её забрать. Вовремя подсказали, други, благодарю, — поклонился великий князь великому волхву и воеводе. Ответившим на поклон привычно и вежливо. — Отпущу, пожалуй. Только Дарёну надо будет с Леськой упредить, а то они с этой Сенаит, как…

Образ макаки в зоопарке из моей памяти был ярким, хоть и ни разу не политкорректным. Но главное — непонятным, поэтому пришлось Всеславу выкручиваться:

— … как с пардусом или тем верблюдом в зверинце: то полдня смотрят, не отходя, то потом полдня только и разговоров, что о ней. Да и с самой бы с ней перемолвиться. Ладно, это после того, как с Генрихом сговоримся. Ты смотри, за что ни возьмись… Так, что по оспе у него там?

— Франки, фризы и северяне те кордоны, как ты говоришь, «санитарные», держат, и с нашей стороны тоже спокойно всё. От латинян, говорят, через Белые Горы проскочила пара рябых, но их там на том краю половцы да югославы изловили да упрятали в этот, как его, кара… хера… — замялся Ставр.