Тишину прервал старик Ясинь. Он прохрипел что-то на своём, а потом склонил голову, да так, что она опустилась ниже края столешницы, чего сроду не делал. Следом за ним поклонились Шарукан и Сырчан. И Яр со Ставром. И каждый из тех, кто был в горнице. Только маленький Рогволд смотрел на отца с искренней, только детям, пожалуй, доступной радостью. И глаза его, серо-зелёные, горели ярко. Как то самое Солнце.

За этими безусловно важными и наверняка судьбоносными событиями и разговорами подготовка к вояжу на родину не родившегося пока в меру упитанного мужчины в штанах с пропеллером, который жил на одной из крыш не существовавшего пока Стокгольма, шла незаметно. Но неуклонно, как лава тяжёлой конницы. Хотя, скорее, как зачернённое лезвие кривого степняцкого ножа, что точно в отведённое время появлялось из непроглядных сумерек и обрывало жизнь врага без лишних звуков и суеты, мгновенно. Когда за делом стояли два нетопыря, старый да молодой, грех было сомневаться в неизбежном безжалостном успехе. Пусть даже стоял из них фактически только молодой, а старый сидел в кабине своего «шагохода», который за эти два месяца, кажется, даже похудел. И зарос ещё больше, хотя это вряд ли было возможно, конечно — дальше косматому Гарасиму, пожалуй, просто некуда было.

Когда Рысь выстроил два десятка, в которых преобладали чернявые смуглые бойцы, в одежде и бронях которых ярко, будто нарочно бросаясь в глаза, выделялись нездешние покрой, выделка и вышивка, Всеслав обошёл строй из конца в конец дважды. Штурмовая разведгруппа была набрана из Гнатовой сотни вразнобой, по два-три ратника из десятка, но на слаженности действий это вряд ли бы отразилось. Воевода и в свободное от боевой работы время часто «перемешивал» подразделения, так что каждый в сотне знал друг друга прекрасно.

Бойцы стояли молча, пережидая этот «княжий смотр». Подумалось, что знакомые мне по прошлой жизни ребята-«каскадёры» на крайне редких торжественных построениях выглядели точно так же. Дескать, «ну надо командованию полюбоваться на нас, красавцев — что ж поделать, пусть любуется. Лишь бы работать не мешало». Память Всеслава говорила с полной уверенностью — эти не подведут. Но мы с князем сходились в том, что проверить и испытать перед важным делом нужно было обязательно. Ведь и работёнка для парней намечалась необычная.

Та же чародеева память показывала, как вели себя эти бойцы в деле. Скрытному передвижению и уничтожению живой силы противника их учить точно необходимости не было — такие сами кого хочешь научат. Про них ходили очень неприятные слухи у торков, латов и ятвягов. И правды в тех слухах было меньше, чем страха, суеверного, парализующего. Вот только предстоявшая задача была сложнее, чем привычная «появились — всех убили — исчезли». Поэтому Всеслав не жалел времени, сил и слов на то, чтобы картина у каждого из этих двадцати сложилась максимально полная и яркая. И не ошибся. Прониклись бойцы и важностью, и интересом новой работы. Та пара ночных тренировок, где отрабатывался захват тяжёлого груза, на которых присутствовал князь, прошла идеально, на каком-то, кажется, даже хорошем, правильном кураже. Хоть со стороны и смотрелась ужасно: ехал себе санный поезд с конвоем по ночному лесу, и вдруг — бац! Тишина, только лошади испуганно всхрапывают, а весь конвой и весь обоз лежит себе смирненько «условно уничтоженный».

Вспомнились и другие картинки из прошлого дружины. И лишь подкрепили уверенность в навыках и умениях Гнатовых нетопырей. Если представить вражье воинство, как, предположим, поле кукурузы, то Ждановы «тяжёлые» влетали в него, как фура, съехавшая в кювет — мгновенно выкашивая здоровенную просеку за собой. Но быстро останавливаясь, завязнув во врагах. Атака Рысьиных же походила на широкую, веером, очередь из автомата. По падавшим друг за другом стеблям-ратникам было понятно, куда разлетелись со свистом железа злыми остроносыми пулями серые тени. И это тоже часто пугало противника гораздо сильнее привычных и простых копий и стрел. А ещё они чуяли друг друга, действуя слитно, как пальцы на руке. И переговаривались в бою. Волчьими воем и рычанием. Это пугало ещё сильнее.

По обмундированию вопросов не было. Княжья память не нашла, за что зацепиться — кольчуги и шлемы, кафтаны и сапоги были вполне себе болгарскими. Как и палаши вместо привычных мечей. И как щиты чуть иной формы и «не нашей» выделки и раскраски. Инвентарь был не новым и выглядел родным и привычным, прошедшим не одну битву.

— Веруешь ли ты во Христа? — спросил Чародей у одного из ратников по-гречески.

— Да, князь русов! — отозвался тот на языке ромеев с заметным южным выговором. И кивнул головой, подтверждая свои слова.

Всеслав едва не плюнул. Вот как сердце чуяло, что надо бы лишний раз проверить! Ставр же, наблюдавший за смотром «из рюкзака», не удержался и сплюнул-таки, помянув чью-то болгарскую матушку.

— В тех краях, братцы, народ тоже наш, славянский, нам родня, но дальняя. Давно уже своим укладом живут. И некоторые привычные нам вещи у них от наших здорово отличаются. К примеру, они, когда соглашаются, не кивают головами, как мы, а качают из стороны в сторону, вот так, — показал Всеслав. — А когда «нет» говорят или показывают, наоборот кивают сверху вниз.

— Затвердить накрепко всем! Сам проверю! — Рысь выглядел явно раздосадованным. Надо думать — до отправки всего пара недель, а тут начальство выявило пробел в подготовке.

Гарасим прошёл перед строем, и Ставр с высоты перебросился с каждым бойцом парой фраз на болгарском.

— Вы двое лучше молчите больше, — прохрипел он из короба, завершив краткий срез на знание языка. — «о́каете» уж больно приметно, по-нашему, по-северному. Свеи, норги да датчане купятся, а коли с юго́в кто будет на торгу — может и насторожиться. В том краю, где окажетесь, случайных людей мало. Любой — или подсыл, или торгаш, или розмысел-доглядчик вражий, а то и всё вместе сразу. В четыре глаза глядеть надо, сынки, да наперёд думать, вон, как князь-батюшка ваш. Никак нельзя задумку его по простоте, лени или глупости испортить. Сами знаете, не шутки задуманы, так ведь?

Бойцы слушали внимательно, сосредоточенно. А в конце одновременно закрутили головами из стороны в сторону. На душе потеплело. Первые в известной нам с князем истории специальные подразделения «нелегальной разведки» схватывали налету.

Лёд на Днепре стоял крепкий. Наступила та пора, когда Русь из дремучего лесного края, в котором путных дорог было раз-два и обчёлся, превращалась в более пригодную для путешествий территорию. Покрытые толстым слоем льда реки становились здешними автострадами. Жаль только, что путешественники в эту пору были не безобидными балаболками-тревел-блогерами и не увлечёнными исследователями вроде моего одногодки Юры Сенкевича, с кем мы в своё время были пусть не близко, но знакомы. Сейчас путешествовали преимущественно опытные и вооруженные дядьки, группами, с общей и до боли прозрачной целью: отнять побольше и унести подальше. Средневековье, что возьмёшь?

Подарки родне Яна ушли в срок. Год в тех краях выдался сырым и холодным, с хлебом было туго. Зерно, что отправил дружественному племени Чародей, должно было помочь дожить до весны многим. Крепкие ткани и солонина тоже лишними не были бы. Обратно лодьи вернулись с мехами, янтарём и копчёной рыбой, дух от которой стоял головокружительный. Но главное — с заверением в том, что латгалы слово держат, волю князя выполнят, людей его своими и соседскими землями проведут так, что ни одна живая душа не заприметит. «Читая» узелковое письмо от родных, Янко то и дело поднимал глаза на князя. И в них были заметны уважение и гордость. С его слов, ни с кем в последние лет двести вожди его племён так не разговаривали. И это было очень хорошо. И очень вовремя.