«Не знаю, друже. В школе нас так учили, что такой строй, на тупоконечный клин похожий, звался среди наших, русских, именно так, „свиньёй“ или „кабаньей головой“. Говорили, с латинян ещё пошло и построение такое, и название. А уж правда ли оно, нет ли — не ведаю», — честно признался я. И уточнил, — «А на стягах у них чего?».

— «Курица жжёная на желтом блюде, как у нас говорят», — отозвался рассеянно Чародей. — «Нет, так-то орёл, конечно».

— «А почему голова у него всего одна?» — озадачился я неожиданным вопросом.

— «Ума не приложу. Может, на вторую не награбили пока? Или поскромничали просто. Хотя это вряд ли…» — задумчиво ответил Всеслав. В это же самое время целуя жену и жестом показывая ей, что к беседе о турнире по фигурному катанию вернётся чуть позже.

Тут чуть важнее вопросец прискакал с запада. Сам.

— Вратислав, Болеслав! Кто из вас лучше по-германски умеет? — чуть повысив голос, спросил великий князь. Не сводя глаз с Дарёниной спины, которую закрывала полностью фигура Вавилы, того самого Жданова богатыря, который умел наносить оригинальный макияж, мгновенно меняя черты лица собеседника так, что потом ни один пластический хирург даже в моём времени не помог бы.

Короли Польши и Чехии появились рядом почти по-нетопыриному, мгновенно, едва заслышав собственные имена. Несмотря на то, что один сидел на ряд выше и чуть правее, второй — ниже и левее, подскочили они одновременно.

— Вратислав, наверное, получше, — выдохнул лях, вглядываясь в расплывавшиеся в сумерках контуры отряда, что мерно двигался по руслу в нашу сторону.

— Прокатимся вон до той группы в полосатых… э-э-э… в железных одёжках? — поинтересовался Чародей у чеха, едва не плюнув про себя, опять чуть не воспользовавшись словами из моей памяти. Которые сейчас были бы не совсем кстати. Потому что их опять пришлось бы как-то объяснять, а времени не было вовсе: ни лишнего, ни запасного, никакого.

— Так, решайте, кто из вас лучшим толмачом будет. До пяти считаю и уезжаю, раз!…

Сказав «раз», великий князь Полоцкий и Всея Руси встал с лавки и одним движением перескочил на бортик перилец, на два яруса ниже, прямо через го́ловы ахнувших северян и волхва с патриархом. И, будто бы не коснувшись его, сразу ухнул вниз, к площадке. Только плащ-корзно взметнулся алым пламенем вослед ему. А рядом так же точно мелькнул серой дымной полосой плащ Гната, который повторил движение друга без видимой задержки.

Они уже сидели верхом, когда с боковой лестницы слетел чешский король, с маху взлетая на своего вороного. Коней королевских Гнатовы как-то успели подвести обоих, так что скатись с лестницы Болеслав — вскочил бы на стоявшего рядом серого в яблоках, пятнах и полосах. Красивый у него жеребец был, Алесь все уши прожужжал про то, что нам такие тоже очень нужны. Я вспомнил про вымершую породу полесских дрыгантов или дрыкгантов, о которой читал когда-то давным-давно. Там автор тоже восхищался крупными, статными, величественными животными, способными развивать и довольно долго держать высокий темп скачки. А ещё они скакали иноходью, выкидывая поочерёдно то левые, то правые ноги, двигаясь как-то одновременно хищно и грациозно. Да, такие, совмещавшие красоту и силу, грозную мощь и грацию, нам и впрямь были нужны. И с ляхами о том уже был уговор.

— Ждём воинов? — Вратислав с надеждой смотрел на Ждановых здоровил, что стояли по-прежнему несокрушимой стеной. Но на одном месте, справа от площадки. И не двигались.

— Неа, — едва качнул головой Чародей. — За мной, браты!

Буран вскинулся на дыбы, не дожидаясь ни голоса, ни колен — он чуял хозяина так же, как и тот его. Гнатов Булат всхрапнул и ударил в снег копытом. Каким мог бы вбить пешему ратнику голову вместе со шлемом в самый желудок. Всеславова память говорила, что сравнение было не образным и не былинным, а самым что ни на есть фактическим. Оба коня рванули вперёд так, будто все свои жизни ждали именно этого холодного вечера. Вслед за ними, взрыкнув вовсе не по-конски, сорвался с места воро́ной чеха, едва не скинув всадника, который, кажется, сам не ожидал такой прыти от своего верного Вихря. Мчавшегося за алым и серым развевавшимися плащами так, будто был одним из невероятных, сказочных волкодлаков-оборотней. Нашедшим наконец свою стаю.

Кони русских летели, кажется, не касаясь снега копытами. Если бы не его комки и пласты, что летели вслед за ними, не успевая упасть до тех пор, пока чешский не влетал в белую взвесь, если бы не клубы па́ра из конских ноздрей — Вратислав вряд ли признал бы в этих огромных тенях обычных животных. Даже несмотря на то, что сам гладил каждого из них своими руками. Чех ценил, любил и хорошо знал лошадей. Но на тех, что он видел в княжьем стойле, эти два дракона не походили вовсе.

— Не отстанет? — спросил Всеслав на скаку.

— Не, ровно идёт. Конь ладный у него. Ума не приложу, чего Алесю не глянулся так же, как тот, полосатый, — Рысь был внешне спокоен, как из камня вырубленный.

— Твоих там сотня-полторы? — великий князь не поворачивал головы и не повышал голоса. Привычка говорить так, чтобы слова падали «вразбежку» с ударами копыт у них с Гнатом была давняя и одинаковая.

— Две. Там они должны по накатанной стёжке к левому берегу принять, от города подальше. Под тем бережком Яновых ещё две сотни. Случись чего — падай, — так же ровно ответил воевода.

— Случись что — все упадём, друже. Да так, что потом подняться бы, — ветер, бивший в лицо, трепавший бороду, не мешал Чародею. Мы в четыре глаза смотрели, как приближались ряды тяжёлой латной конницы. Пока вражеской.

— Да типун тебе на язык, скажешь тоже, как это… — вскинулся Рысь. Булат всхрапнул, кося на седока. Но скорости не сбавляя.

— И типунов нам, случись что, тоже хватит за глаза. Коня не пугай, — качнул головой Всеслав. Дальше скакали молча.

Между ними было меньше перестрела. С одной стороны стояли, поводя боками и тяжело дыша, три коня: Буран, Булат и Вихрь. Конь чеха то и дело переступал с ноги на ногу, порываясь не то боком встать, не то вообще развернуться. Видимо, разделяя эмоции всадника. Хотя по лицу короля об этом сказать было вряд ли возможно.

С другой стороны стояла железная стена.

— Если они разом стрельнут, я, пожалуй, могу и не успеть, — ровным, каким-то невзрачным и неживым тоном проговорил Рысь.

— Если они разом стрельнут, это вряд ли будет важно, братка. Сейчас и узнаем, — криво ухмыльнулся Всеслав, глядя на то, как расходятся в сто́роны крылья «острия» клина. Слыша, как выросла громкость у молитвы, что шептал чешский король, безуспешно старавшийся унять волновавшегося Вихря.

От железной толпы, где, кажется, даже копыта коней были защищены кольчугой или пластинами, не говоря уж о всадниках, отделились три фигуры. И направились к нам шагом. То, что в руках у них не было ни луков, ни самострелов, воодушевляло. То, что вся стоявшая позади них группа была вооружена до зубов — нет.

— Добро пожаловать на русскую землю, Генрих! — великий князь медленно, величественно поднял правую ладонь. Пустую. И покосился на Вратислава в ожидании перевода. Но дождался только того, что в голосе чеха услышал нотки, приближённые к истерике. А в словах молитвы опознал что-то отнюдь не богословское. Хоть и не знал особо ни чешского, ни польского, а на них по нашему общему мнению одинаково звучали что церковные тексты, что матерные частушки: шэ да пшэ…

Светловолосый голубоглазый парень в центре подошедшей тройки проговорил что-то в ответ. Будто ведро в колодец уронили. В моём времени, оцинкованное, на цепи, в бетонные кольца, не то, что тут: липовую кадушку на пеньковой верёвке в дубовый сруб. Сплошной лязг и треск, не язык, а механосборочный цех какой-то. Пауза начинала терять политкорректность и становиться некомфортной. В железной толпе за спинами делегатов тоже кто-то залязгал. За нашими спинами лязгать было некому. Зато, кажется, зашевелились сугробы по обеим сторонам от накатанного по руслу Двины тракта. Надо было Болеслава звать, наверное.