Корбут повинился, что волшебникам-корабелам на радостях, как добрались до своего берега, отдал пуд золота. Князь только отмахнулся, как от осеннего листа: не отвлекайся, мол, на ерунду, дальше продолжай!

Транспорт под незапланированный объём пришлось срочно искать по соседним селениям. Снова помогли проводники латгалов, что не ушли, остались дожидаться возвращения группы. Поэтому с «болгарами», и уж тем более с полочанами, ни единая живая душа не связала бы ушедшие по льду Двины в три этапа, в три разных ночи, цепочки тяжело гружёных саней.

— Прими, княже, — Корбут с поклоном передал через стоявшего рядом Гната тряпицу. Тот вручил её князю.

Развернув, мы увидели аккуратно сложенные стопкой листы бересты. С записями и пометками. Всеславова память сразу узнала руку Третьяка, полоцкого ключника, что начинал служить ещё его отцу. И глаза впились в строчки. Над плечом сопел средний сын, подозванный ближе спешным нетерпеливым взмахом руки. И это был первый в жизни раз, когда он позволил себе выругаться при отце и женщинах. Но Чародей не отреагировал никак. Только кивнул согласно, повторно читая записи.

— С какого?.. — чудом не продолжил князь мысль.

— Говорили там, что латиняне решили за два года вперёд взять. Знать, что-то важное задумали, — ответил Корбут, правильно поняв вопрос.

— Никак, лишнего награбили, Слав? — в шутку встревожился Рысь. Но присмотрелся к лицу друга и веселиться перестал мгновенно. — Что там?

Чародей поманил его поближе и разложил в рядок на столе берестяные ведомости. Отдельно указав пальцем на три из них.

— Тво-о-ою-у-у-то в Бога… — начал было Гнат, но оборвал «запев», получив в бок локтем от князя.

— Женщины тут. И патриарх. А он обещал того, кто будет в храме браниться, кадилом отоварить, — бесцветным тоном пояснил Всеслав, глядя над столом куда-то вдаль, сквозь еду, людей и стены. Будто пытаясь разглядеть будущее.

— Так мы ж не в… — попробовал возразить Рысь, но наткнулся на взгляд Чародея, переведённый на него из хлябей грядущего. И замолчал вглухую.

— Так, — князь потёр лицо ладонями, будто стараясь физически, вручную согнать с него набежавшую тень. — Об этом мы подумаем и поговорим, но точно не сейчас. Сбор после ужина, упреди дедо́в и сотников. Это спрячь до той поры.

Гнат молча кивнул и собрал листы, спрятав стопку за пазуху. Вид у него при этом был такой, будто береста жгла грудь огнём.

— Благодарю вас, други верные! Большое дело сладили, но главное — каждый живым вернулся! — начал Всеслав, встав и подняв в вытянутой руке золотой кубок. — За вас, чудо-богатыри! За ваши силу, умения и удачу воинскую!

Над столом пролетел рёв счастливых ратников, каждый из которых подхватил кубок, стоявший перед ним. До сих пор подавали пиво, мёд да брагу, в жбанах и кувшинах, и пили из глиняных чашек-канопок. Новую посуду, богатую, едва успели расставить и наполнить Домнины «лебёдушки», часть из которых помнилась ещё по тому первому походу в баню.

Намахнув из кубков, синхронно, по-военному, вои совершенно одинаково вытаращили глаза.

— Закусывайте, закусывайте жирным, хлопцы, — скомандовал Ставр и подал пример. — Настой этот чудодейственный на девяти травах да на живом огне Антоний-настоятель измыслил.

На неизвестную пока тавтологию никто внимания не обратил, молотя челюстями, пережёвывая свининку с тушёной капустой или говядину с репой и редким византийским зерном — гречихой. В глазах воцарялись мир и благодать.

— Настой тот лечебный шибко. Но, как лекари и князь наш батюшка, из них наипервейший, говорят — лекарство от яда отличает доза, — продолжал удивлять безногий старик. — Потому крепко запомните: больше трёх кубков в день никак нельзя. Или голова откажет, или ноги, да так, что потом ни монахи, ни Чародей не помогут.

Посетители банкета разом отодвинули пустые кубки ближе к середине стола. Да уж, деду только лекции читать о вреде алкоголизма — лучше бабки отшептал.

Вроде, не особо долго и праздновали, но когда разошлись герои-победители, подошла уже пора и в гридницу переходить, на совещание с ближниками и советниками. Важным же было то, что все два десятка, включая только что прооперированного Корбута, на Всеславов вопрос: «Когда готовы будете в новый поход отправиться?», ответили, поднявшись с лавок, едва ли не хором: «Прикажи, княже! Хоть сейчас!».

— Чем огорчишь-порадуешь, княже? — встретил Чародея патриарх.

Вся «ставка» уже сидела за столом. На котором была расстелена шкура с нанесёнными границами. Подумалось о том, что не помешала бы картошка, чтоб было точно как в старом кино про Чапаева, где Борис Бабочкин снимался. Ту картину я смотрел много раз, и в Москве, и в эвакуации, и после. «А что такое 'картошка»? — заинтересовался Всеслав. «Земляные яблоки, овощ такой, вроде репы. Только репа под ботвой одна всегда вырастает, а картошки с одного куста, бывало, и полведра набирали. Только вот на Руси её ещё лет семьсот не будет, а края́, где сейчас она растёт, у нас вон и на картах-то не нарисованы. Дотуда, кажется, и португальцы только через полтыщи лет доберутся» — подумал в ответ я. Отметив, что земляные яблоки князя точно заинтересовали.

— Порадую, отче, тем, что задумка моя первая оправдалась. И ребята все живые вернулись. А огорчу тем, что, как Гнат правильно сказал, малость мы лишку награбили. Вынь-ка записи, друже, дай народу полюбоваться…

Пока стратеги и тактики, сдвинув головы, нависли над берестой, князь внимательно изучал их реакцию. Проще всех было со Жданом и Янко-стрелком — один читать не умел вовсе, а второй разбирал только узелковые письма своих единоплеменников. Поэтому они просто спокойно ждали новых вводных, поглядывая на остальных.

Гнат нацепил скорбно-сосредоточенное лицо, как бы говоря: «Видали? А я с самого обеда такую тяжесть в себе ношу́, такую тайну страшную храню, что аж извёлся весь!».

Юрий с Иваном выглядели совершенно одинаково. Они даже листы брали и изучали на одном расстоянии, отведя от глаз едва ли не на всю длину руки́, и брови хмурили на каждый следующий всё сильнее.

Ставр, на первом из листов разулыбавшийся было весенним солнышком, уже со второго начал темнеть. И последний обратно в стопку вернул с видом, мрачнее самой чёрной грозовой тучи.

— Это что ж выходит-то? — прохрипел он первым.

— То и выходит, дедко, что задумывали. Пнули мы папе по мошне, как собирались, с размаху, с оттягом, аж брызнуло. До него когда вести дойдут — долго будет скулить тоненько да на пяточках прыгать, думаю. — Шутливые слова князя вовсе не вязались ни с тоном, ни с выражением его лица, больше похожим на Ставрово.

— Да откуда столько-то⁈ — возмущённо воскликнул инвалид, ткнув пальцем в стопку бересты, что только что сложил ровненько Гнат, и развалив листы снова.

— А это вы мне ска́жете, мыши летучие, розмыслы-разведчики, — глухо, но твёрдо вернул его в реальность Чародей. — Это у вас глаза и уши кругом, я от вас доклады получаю, не наоборот.

— Прости, княже, — разом потух дед, поняв, что увлёкся.

— Я так мыслю, парней надо выслушать внимательно, осмотреть-общупать сверху донизу. Если готовы они точно, не в запале говорили, то к Гнезно и Кракову пусть спешат. Или к Эстергому* венгерскому. Или в Прагу. Или в Вену. Хоть разорвись, чёрт! — хлопнул он в сердцах ладонью по столу. Но тут же поправился, — прости, отец Иван.

— Прощу, конечно, княже. Только ты нам ладом расскажи, чего так заметало-то глаза твои по чужим землям?

Голос патриарха отрезвил Всеслава, будто снегом умыв. Даже, кажется, скулы над бородой покраснели чуть.

* Эстергом — в 11 веке фактическая столица королевства Венгрии.

— Папа Александр потянул к себе богатства великие, — начал князь рассуждать вслух, согласившись с моим и патриаршим предположением, что думать лучше вслух и всем. — Не поверю я, что с северян он решил за два года разом стребовать потому, что про монахов своих душой болеет, чтобы им, агнцам, два года подряд в землях свеев задницы морозить не пришлось. Значит, тамошние, свейские его слуги знали и собирали посылку эту давно.