Ратники опускали оружие, недоумённо глядя на то, как с хохотом повалились друг на дружку князь с ханом. Искренний, живой смех вызвал сперва несмелые улыбки, а потом захватил всё подворье. И вот уже ржали все, от висевших, как полагается, вниз головами нетопырей, до Яновых снайперов на дальних крышах.

Когда Гнат, утерев выступившие со смеху слёзы, отыграл всем отбой, Шарукан не удержался от похвалы:

— Молодцы твои вои, Слав! Моргнуть не успел, а они уж весь двор заняли.

— Ну а как же? Учим помаленьку, — с нескрываемым удовольствием кивнул князь. О том, что занят наверняка был не только двор с крышами, но и две-три ближайших улицы во все стороны, он говорить не стал.

— А эти твои, летучие, ещё строже, поди, обучены? — интерес хана был очевиден. И Всеслав решил не особо запираться, всё равно рано или поздно правда выйдет наружу. Да и похвастаться хотелось, если уж совсем начистоту.

— А то! Жуткий народ, людоеды, сам их боюсь, — начал он в шутливом тоне. — Только ретивые уж больно, горячие, как твои скакуны степные. Отправил вон к одному городу, так они в запале три других заняли, балбесы.

— Три? Три вражьих города? — удивился хан.

— Ага. Оломоуц, Ратибор и этот, как его, беса… — Чародей пощёлкал пальцами, делая вид, что позабыл, — Рысь, ну как его?

— Краков, княже, — смиренно, с библейским спокойствием почти нараспев ответил Гнат.

— Краков — большой город, — с непонятной интонацией не то спросил, не то подтвердил Байгар. А его единственный глаз раскрылся так широко, как никогда прежде.

— Это точно, — печально вздохнул Всеслав. — И красивый, говорят. Жалко будет, если спалят.

— Большая победа, друже. Болеслав, думаю, будет очень опечален, — подал голос и молчавший до этой поры хан. — Наверное, ты потратил много времени на подготовку. Разместить огромное войско на чужих землях, под самым носом короля — трудная задача.

— Хару, хочешь верь, хочешь нет, но как на пьянку собирались, в один миг: «А не рвануть ли? А давай!» — отозвался князь.

— А войско? — недоверчиво уточнил Байгар, нахмурившись.

— Да там во́йска-то, скажешь тоже, — отмахнулся Чародей. — Двадцать душ всего и ушло.

И, заметив, что недоверие с лиц половцев не сходило, добавил:

— Но звери лютые, конечно. Демоны настоящие. Духи лесо́в и рек их слушаются, как ручные. Я, между нами говоря, — он понизил голос, — сам их побаиваюсь. Скажи, Рысь?

— За князя не скажу, а вот я тех злодеев опасаюсь точно. Уши на ходу отрежут и сожрут, моргнуть не успеешь, — с совершенно серьёзной мордой начал заливать Гнат. — Давеча на Варяжском море были по делу одному, так там чудище морское изловили. Наизнанку вывернули, натёрли солью и обратно отпустили. Говорят, до сих пор зверушка бедная воет там так, что ледяные горы на куски разваливаются. Она ж Софию Киевскую размером! Это если без хвоста.

По лицу Рыси было видно, что за судьбу подводной твари он переживал искренне, всем сердцем. По гостям было заметно, что они окончательно запутались, где правда, а где брехня. По князю же было понятно, что суета и изматывающая нервотрёпка последних недель, как и мучительное ожидание, подходили к концу. И Чародей был этому очень рад.

Сперва на двор влетел насмерть загнанный конь, с мордой в кровавой пене. За ним на верёвках тянулась лодка, простая долблёнка-плоскодонка, которую с обеих сторон придерживали до мяса потрескавшимися на морозе руками двое Гнатовых. В трёх лыжах на двоих. У того, что страховал лодку слева, лыжа, видимо, сломалась в ходе дикой скачки. И, кажется, вместе с ногой. Звали его так же, как и сотника копейщиков, Жданом.

— Отходит, княже, спасай! — сипло заорал он, падая на утоптанный снег. Показывая на того, кого примчали в лодке. И вряд ли обратив внимание, что его левая нога согнулась при падении не в том месте и не в ту сторону.

— Всех четверых бегом в лазарет! Дара, ко мне! — рявкнул я с крыльца и метнулся туда первым.

Это им, пациентам, всех-то и дел, что добраться да помереть на столе, а врачам мороки не в пример больше: пока намылся, пока переоделся. Потом резать, после шить и ещё бумажек чёртову гору писа́ть. Хотя, с последним в этом времени проблем не было, и это очень радовало. Но этот плюс я не глядя поменял бы на рентген или УЗИ.

Лодку двое Ждановых подняли, как щепочку, и потащили следом за мной. Ещё один взял охнувшего нетопыря со сломанной ногой — видать, опомнился тот чуть, догнала боль. Надо постараться теперь, чтоб травматический шок догнать не успел. Второго лыжника и всадника, которых ноги не держали вовсе, подхватил подмышки, как снопы, третий богатырь. За спиной его мелко дрожали копыта околевшего коня.

— Всем, кроме Кузьки, по кружке всеславовки, Ждану с маковым настоем вторую сразу! — я уже стоял у стола и сортировку раненых проводил оттуда.

Наученные бойцы близко не лезли, складывали раненых-битых-помороженных на хитрые высокие лавки с колёсами, чтоб можно было легко прикатить пациента уже без одежды и частично даже мытого туда, где светлыми полотнами, натянутыми на рамы-ширмы, была отгорожена операционная. Поближе к окнам и к масляным светильникам, схему работы которых я вспомнил совершенно внезапно. В одной из тех книжек, что слушал за забором Лёша-сосед, какой-то ушлый мужик, попавший, кажется, во времена Ивана Грозного, на таких масляных лампах сделал приличные деньги. «А я чем хуже⁈» — как говорила одна домомучительница.

Больные, кто был в сознании, на вид операционной реагировали абсолютно одинаково, что днём, что ночью. При свете бело-бежевые перегородки казались им райскими вратами, а я в них — каким-нибудь архангелом или апостолом. Ночью же, при свете десятка ламп, что запускали по стенам и потолку тревожные тени, виделись им врата ада. Ну и я был в другом амплуа. Но оба этих варианта вызывали панику, близкую к истерике, потому что из-за ворот, что одних, что других, обычно никто не возвращался. Поэтому упирались больные до последнего. И даже рассказы выздоравливавших, что, мол, ничего бояться не надо, князь с княгинюшкой крепко знают, что делают, не помогали никак.

— Федос, Кузьку на стол! Ждану руки и морду обработать первому, остальных следом! — продолжал командовать я.

Инок Феодосий, лучший ученик настоятеля Антония и практически соучредитель их ведомственной клиники в Лавре, давно привык к тому, что в острые моменты становился Федосом, а в критичные — и вовсе Федькой. И не обижался. Диагност из него обещал получиться великолепный. Но вот хирургия не давалась монаху категорически. Ну, или он — ей.

Ждановы великаны, услышав привычное мне «на стол», спешно заторопились на выход, предсказуемо образовав в двери пробку. Выручила Дарёнка, что вбежала, едва не раскидав их оплеухами. Врач, спешащий сделать свою работу, спасти чью-то жизнь — он как мать, защищающая своего ребёнка, или паровоз на полном ходу, на пути не стой.

Жена, ничуть не стесняясь, скинула всё до нижней рубахи и потянулась за халатом, прожаренным в бане. Ждановы захлопнули глаза так, что это, кажется, было слышно. Отвернулись к двери, каждый положил руку на плечо стоявшего впереди, и из двери дисциплинированно вышли цепочкой, как нищие-лирники, слепые бродячие певцы. Это было хорошо.

А вот Кузя был плох.

Глаз, само глазное яблоко, кто-то заправил в орбиту, видимо, сломанную, вместе с верхним веком. Налитый кровью, с прилипшими шерстинками и какими-то опилками, он выглядел жутко. И, кажется, загнил. Кровь, засохшая в ушах и ноздрях, много, вонючая слизь на бороде. Черепно-мозговая, тяжёлая. Ох, Кузя-Кузя…