— А давай!

И два важных сановника, страшных и смертельно опасных воина, со смехом и шутками припустили за городскую стену, туда, где с утра до ночи теперь раздавались азартные крики и знакомые мне с детства звуки, с какими от души колотят ногами по мячу.

— Это чего за торжественные встречи с каждого берега, Гнат? — без претензии или раздражения, скорее с чистым интересом спросил Чародей у Рыси.

Они стояли на носу третьего в караване насада, не так давно перебравшись на него с пятого по таким же сходенкам дубовым, какими скакал за молодой женой недавно князь киевский Роман Всеславич. Только на этих были крепкие складные перильца. Отошедшие от многочисленных, но совершенно случайных встреч с земляками, кормчие вели лодьи уверенно и профессионально, залюбуешься. По отмашке Гната чуть сбавляя ход и устраивая небольшое балетное дефиле, как тогда, на магнит-доске, только посреди Днепра. И в местах, где по берегам не было чужих глаз. Об этом молча сигнализировали конные нетопыри на высоких кручах обрывов их «глухонемым телеграфом». Воевода, как и каждый из его бандитов, дело своё знал, обещал доставить до Полоцка в целости и сохранности. И по-прежнему никому не верил, даже себе, хоть и знал уже ту хохму про «надо же, ведь просто пу́кнуть хотел».

— Любит тебя народ, Слав. Вот и строятся с утра вдоль берегов, будто дел других нету у дармоедов, — с неискренней неприязнью отозвался Рысь. — А едва лодьи завидят — тут же быстроногого гонца вверх по течению шлют, чтоб дальше весть передал, чтоб уже следующие князя-батюшку дожидались. А машут и орут они всем насадам, не только твоему.

Этого ответа, в принципе, Всеслав и ждал. Но лучший друг, как и обычно, поделился сведениями не скупясь, эмоционально.

Это был не первый и, коли Боги доведут, не последний речной переход с Киева до Полоцка, участком великого торгового пути из греков в варяги. И снова дружина ближняя была рядом, а в караване лежали горы злата-серебра, каменьев драгоценных, пряностей иноземных и прочего, что обычно сопровождало возвращение из успешного похода. Но впервые в жизни шли одним насадом с великим князем и великая княгиня с сынами Глебом и Рогволдом. А с ними и названая дочь Леся. А на соседнем стояли, оглядывая в три глаза родные просторы, патриарх Всея Руси и великий волхв Буривой, вспоминая, надо думать, дела давние, прошедшие. Сравнивая их с днями нынешними. И явно радуясь результатам того сравнения. Через один насад шёл взвод лебёдушек, догонявший верную Домну, что убыла раньше. Она в Полоцк, вроде бы, и не просилась, но всезнающий Гнат предупредил, что за неё и Буривой просить придёт, и сама зав.столовой становилась всё грустнее с каждым днём. А когда Дарёна, «включив княгиню», заявила прилюдно, громко и безальтернативно, что не планирует оставаться в родном городе без Домны, как без рук, даже расплакалась на радостях.

На хозяйстве в Киеве осталась Одарка, и за то, что у Ромы с Ак-Сулу всё будет хорошо, можно было даже не переживать. Молодая ключница «строила» новое пополнение «лебёдушек» так, что даже Ждан, бывало, останавливался послушать и покрутить длинный ус в благодушной задумчивости. За ней по пятам ходила с блокнотом Ганна, баба постарше Домны, что должна была принять управление княжьим подворьем у Одарки через некоторое время. А ещё у той Ганны второй месяц жил Кузя, наставник «мелких негодяев, безобразников и пакостников», как ласково звали в городе растущую молодую смену Гнатовых нетопырей.

О том, куда денется молодая ключница, говорить вслух не рекомендовалось, конечно, но бабы языки стёрли под корень, обсуждая втихаря, что Одарка как пить дать ведьма, раз приворожила так крепко княжича Глеба, что в далёкие земли диковиной страны Югославии он решил взять её с собой. Рысь, конечно, ругался и шугал их посиделки, но исключительно для виду. Потому что запустить слухи придумал сам, посоветовавшись со Ставкой, и «информационное воздействие» вёл в точности со своими планами. Параллельно выявляя излишне заинтересованных лиц, вполне успешно.

Плыли в Полоцк и Свен с Фомой, кузнец с ювелиром. С ними была история ещё хлеще. Прознав о том, что на уходящем караване для них заготовлены места, жёны мастеров подняли такой хай, что посмотреть и послушать с соседних улиц в их переулочек заглядывали даже мужики. Бабы же толпились, негромко гомоня, вдоль заборов, и удовольствие от яркого скандала получали непередаваемое. Бросить богатые дома, мастерские, всё родное и привычное, включая соседей? И сорваться в какой-то Полоцк, чёрт его знает где находившийся⁈ Не бывать тому! В этом сёстры сходились полностью. И были уверены, что их тюфяки-мужья одумаются и перестанут валять дурака.

— Я великому князю слово дал! — прорычал шведский увалень Свен голосом, какого жена от него не слыхала сроду. — И я, и ты, всем батюшке-князю обязаны! Хочешь — оставайся тут. С соседями!

— Вы, дурищи, зря думаете, что кроме вас больше ни одной бабы на Руси не осталось. Говорят, полоцкие даже поумнее будут, — сдерживаясь явно из самых последних сил, сообщил сёстрам Фома. Отцепил от пояса связку ключей и красивым, хоть и нервным, жестом бросил их под ноги разом оборвавшей крик жене.

Они гордо развернулись и ушли сквозь онемевшую толпу зевак на княжье подворье. Куда совсем скоро пришли и непривычно тихие жёны с детишками. Держа в руках узелки с пожитками и замотанные в тряпки для тепла горшки с домашней едой. Наверняка били бабы, без промаха. А теперь вот наверное уже обустраивались на новом месте. Там для их мужей с коллегами была выстроена целая слобода на четыре улицы.

К троим молчаливым и бледным мастерам, державшимся наособицу, хоть и плывшим на княжьей лодье, приближаться не давали Лютовы. Громовых дел мастера щурились одинаково радостно на Солнышко, от которого почти отвыкли. Их ждал отдельный острожек в непролазных дубравах за Полотой. В котором уже с неделю на всём непривычно готовом и богатом ожидали отцов жёны и детишки.

Плыли и другие мастера, во главе с чудо-плотником Кондратом, жена которого, Лукерья, которую все сразу стали звать Лушей, оказалась потрясающей хозяйкой, умудрявшейся даже на плывущей лодье создавать уют и какие-то невообразимо вкусные кулинарные шедевры, вплоть до того, что пирожков нажарила со свежевыловленной рыбой. Мужики смотрели на плотника с плохо скрытой завистью, а он на жену — с явной гордостью и любовью, какая бывает у взрослых людей, живущих душа в душу. Их с Лушей тоже ждал высокий терем, а ещё мастерские и пилорама на одном из островов на стрелке Полоты-реки. Такая же, какую сладили по ранней весне на Почайне, только уже с учётом всех допущенных и исправленных в прототипе ошибок. И помощнее, потому что гребных колец-колёс, или как они там назывались, тех, что передавали энергию текущей воды на полотна ходивших вверх-вниз пил, было целых два.

Князь не раз поглядывал на мастеров, что приняли приглашение перебраться на новое место без раздумий, каждый. Они всю дорогу до Катынки-реки, что вела с Днепра до Каспли, притока Западной Двины, о чём-то увлечённо спорили, собирая из палочек, глины и воска какие-то неразличимые с княжьего насада конструкции, чертили в берестяных «блокнотах», заглядывая друг дружке через плечо, и высчитывали что-то на очередной новинке — деревянных счётах. На то, чтоб «измыслить» советский калькулятор «Железный Феликс» мне знаний не хватило, признаться честно, а вот на счётах щелкать я ещё с начальной школы любил и умел. При гарнизоне, где прошли несколько моих детских лет, был магазин, чипок, как его все звали, в котором царила-властвовала тётя Зина, мамина подруга. То, с какой лёгкостью она оперировала цифрами, меня сразу очаровало и увлекло, и я не постеснялся научится. А теперь ту науку переняли и здешние преподаватели, торговцы и рабочая интеллигенция.