* Фарса́х (перс. فرسنگ‎ — farsang, араб. فرسخ‎ — farsaḫ, греч. παρασγγης или παρασάγγης) — 5 549 метров, мера длины древнеперсидского происхождения; обычно расстояние, которое проходит караван до очередного отдыха, привала или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час.

Всеслав представления не имел о том, сколько это — фарсах. Я тоже. Но тон, каким произнёс это Абу, переводя слова Львёнка, говорил о том, что это было прилично. И лицо спецпосланника сообщало то же самое. А буераки, кажется, только что ощутимо выросли в цене на экспорт.

— Три города Византии, три крупных порта, уничтожены за одну ночь. Разрушены почти до основания. Сожжены в пепел склады с доспехами, оружием и продовольствием. Западная часть армии Романа осталась без припасов, без еды, без коней за эту ночь. И стала заметно меньше. Нет, я совершенно точно уверен в том, что смогу найти нужные слова для отца. Он бывает резок и горяч, но никто не сможет упрекнуть его в излишней самонадеянности, опрометчивости, желании уничтожить собственные войска и погибнуть самому.

Улыбка Малик-Шаха, сохранявшаяся на его лице до той поры, пока фразу перевёл до конца старый перс, была чистой и искренней. И снова напомнила о Глебе. И о том, что домой следовало торопиться.

— Я тоже убеждён в том, что столь опытный и мудрый правитель, как Алп-Арслан не расценит сказанное тобой, как угрозу с моей стороны, или знак того, что за недолгое время твоего пребывания у меня в гостях ты стал меньше ценить родные земли, — спокойно ответил Всеслав. Давая понять сыну султана, что по-прежнему думал не только и не столько о себе. И предостерегал того от лишней экспрессии при рассказах о том, чему ему довелось быть очевидцем. — Я полагаю, что не далее, как уже этой осенью смогу выразить ему восхищение и признательность за воспитание такого достойного сына. Лично.

То, с какими лицами посмотрели на Чародея персы, югославы и венецианцы, явственно давало понять: удивлять мы с ним определённо не разучились. Как бы ещё и не лучше начали, чем прежде. Хотя и до этого никто не жаловался.

Византийцы в компании югославов и болгарина исключительно вежливо попрощались и покинули Олешье сразу после обеда, богатого и сытного, как и всегда. На обычном, пусть большом и серьезно охраняемом санном поезде, где привычные деревянные конструкции тянули ничем не примечательные мохнатые степные лошадки. В конвое было примерно поровну ратников от сербов, хорватов и степняков. Кыпчаки перестали налетать на болгарские земли, как только Всеслав рассказал Шарукану о переговорах и договорённостях Владимира-Волынского. Хан принял условия без обсуждений, споров или торгов. И теперь его конные лучники сопровождали каждый караван в тех краях. И их больше не боялись и не старались убить. Им платили. Добровольно и с уважением. Может, не так же много, сколько можно было бы выручить, промчавшись повдоль бе́рега, сжигая всё вокруг, арка́ня и утаскивая в плен мирных. Но такие походы выпадали не каждый год, а заказы на сопровождение конвоев — каждый месяц, да не по одному. Их кормили, они спали в тепле, им помогали с упряжью и прочими мелочами в местах постоя. И из этих поездок-походов живыми и здоровыми возвращалось гораздо больше детей степи, чем из набегов.

Наши буераки снова разделились, как и тогда, у Казани. И задача была такая же — доставить в целости и сохранности вверенный груз. Опять живой и очень важный. Саночки вместе вышли от Олешья вверх по течению. Ну, точнее, над течением, по льду, который по-прежнему не внушал опасений. Морозец стоял ощутимый, и, кажется, только крепчал с каждой верстой. Лодки дошли до переволока через перешеек. Два десятка пустились на восток, к Сурожскому-Азовскому морю, чтобы там подняться вверх по Дону и выйти на Итиль-Волгу.

Персам с провожатыми можно было отправиться вдоль берега Русского моря к востоку или пересечь его на лодьях. Можно было погостить в Батуми у грузин, а там Курой или Араксом двинуться дальше. Но о том, как шли дела на противоположном берегу, ве́сти приходить только начинали, притом очень противоречивые. Ясно было лишь то, что точных, проверенных сведений о том, где именно располагались войска сельджуков, а где ромеев, мы заполучить пока таким не смогли. Как и то, что оспа в Византию пришла, распахнув, образно говоря, ворота с ноги́.

Львёнок и даже старый Абу прививки перенесли на удивление хорошо, старик тщательно записал всё, что узнал от меня про ревакцинацию, про то, что это всё же не было стопроцентной гарантией. Но, кажется, не поверил. А вот то, как он слушал истории об операции Па́ла, то, как смотрел за диковинным для всех в этом времени, кроме жителей Руси, шприцом, матово-серебрившейся железкой, что туго двигалась в невозможном по́лом хрустальном кристалле — это вполне позволяло быть уверенным в том, что дед совершенно точно поставил меня в один ряд с величайшими врачам Персии. Можно было, наверное, начинать гордиться или даже зазнаваться. Но ни у меня, ни у Всеслава как-то даже и мыслей подобных не возникало. Мы были заняты работой, каждый своей. И в который раз в обеих жизнях делали её вовсе не для того, чтобы заработать денег, власти или восхищения. Я привычно думал о том, как спасти жизни людей вокруг. Он — так же привычно расширял этот мой круг до границ союза. Которые, если всё выйдет по задуманному, в этом году прибавят в протяжённости посильнее, чем в прошлом. Как сказала тогда Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, а за то, что дом у нас нынче большой да богатый, Богам слава и хвала. Ну и тьфу-тьфу-тьфу, конечно.

Расставшись с персидским летучим караваном, в котором не было ни единой лошади или верблюда, зато кишмя кишели нетопыри, помахав рукой Львёнку и Абу, Всеслав Чародей, князь-оборотень, великий князь Полоцкий и Всея Руси, выдохнул фразу, произнести которую мечтал так долго, и дождался-таки времени, когда ничего не мешало:

— Домой, братцы, в Полоцк! Шибче!

И буераки сорвались вверх по Днепру так, как и вниз по Волге не мчали.

— Как только тебя к сарацинам тем, что ещё дальше живут, не понесло-то, сокол мой ясный?

— Сам ума не приложу, радость моя. Повезло, наверное. Нечаянно.

— Всем нам повезло, слава Богам. Как же я рада, что живым-здоровым вернулся, Славушка, и ребят почти всех вернул…

Дарёна пошевелилась, укладывая щёку поудобнее на груди мужа. На том самом шраме, который остался от древней золотой лунницы на шкуре Всеслава. Когда я, говоря романтически, впервые причинил ему боль. Или просто и скучно спас от смерти, если по-нашему, по-хирургически говорить.

До Полоцка летели так, что кабы были кони — загнали всех до единого. По своей-то землице, по родным рекам и просторам, да после пролетевших раньше дозорных, что метали стрелы в щиты на пристанях не останавливаясь и мчали дальше. Стрелы те вынимали старши́ны стражи, старосты и городские головы, открепляли бересту, читали про то, что со дня на день помчит домой стая волчья самого́ князя-батюшки, и тут же начиналась суета и беготня.

Ежели ближе к середине русла была начищена площадка для ледни, сбивали ледяные бортики-парапеты, выглаживали лёд всем миром, а по ночам ставили сторожей при факелах. Коли снегу переметало где в повороте — раскидывали десятками и сотнями лопат. Если промо́ину или полынью где знали — вешки чёрные-копчёные днём, а ночью светильнички на верёвках или те же факелы ставили в обход, чтоб ни полвздоха лишних не тратил Чародей по пути, чтоб не осерчал на жителей за небрежение и невнимание. Будто вся Русь сама стелила дорожку домой сынам своим ровным да богатым половиком. И в каждом городе, в каждом сельце, где следили и ждали прихода княжьей дружины, прилетали от неё добрым людям не только благодарные слова клича богатырского, которые на такой скорости и различить-понять-то было трудно, но и мешочек-мошна с русскими гривнами. И бумажкой, куском кожи или бересты внутри, где значилось: «Благодарю за подмогу, люди добрые!». И стоял Всеславов знак. Глеб наверняка взялся бы хмуриться, прознав про такое щедрое путешествие. Но ему не рассказали.