— Я думал об этом, уважаемый Абу, — согласно кивнул Всеслав. — Но всё же принял решение остановиться на Деултуме. Позволь, я объясню подробнее.

Перевод ещё не успел закончиться, а старик и Львёнок уже кивали головами совершенно одинаково, с выражениями острейшей заинтересованности на лицах.

— В прошлом и позапрошлом году моими основными противниками были Римский Престол и Германская империя. Для ударов по ним я избрал тактику причинения, так скажем, наибольшего ощутимого урона. Лишить их золота означает напугать и заставить допускать ошибки, одну за другой. Мы с друзьями назвали это «пнуть по мошне». С ними эта тактика вполне оправдала себя, — начал объяснять князь. А Вар за его спиной улыбался совершенно по-Рысьиному.

— Анхиал — хорошая цель, тут спору нет. Там соляные копи, крупнейшие в Византии. Там старинный императорский дворец, бани-термы с роскошными мозаиками лучших мастеров прошлого. Там, в конце концов, большой водовод-акведук, разрушив который можно сделать город на полуострове непригодным для жизни на несколько лет. Этот удар будет страшным и его по достоинству оценят вельможи, купцы и политики. Но не император. В его понимании, а ведь он по-прежнему больше воин, чем правитель, это будет скорее грабёж. А вот Деултум — другое дело. Наши ратники сожгут склады с доспехами и припасами для его войск, оставив их голыми и голодными. Они зайдут в святая святых — место, где присягают ему на верность новобранцы — и вынесут оттуда хоругви и знамёна, знаки воинской славы и доблести. Они разнесут на куски императорские бани, давая понять, что от гнева Руси не скрыться никому и нигде. Мы придём куда угодно быстрее ветра. Мы поселим там хаос и ужас. И уйдём невредимыми, оставив позади пепелища.

Я и сам не заметил, как мы начали говорить с великим князем хором. Но это отчётливо заметили персы. И этот голос, так испугавший в первый раз старика, поразил и сына султана. Голос, в котором не было ни угрозы, ни сомнения, ни рисовки или хвастовства. Голос, которым, пожалуй, вполне могли бы говорить само Вечное Пламя их земель или Вечное Синее Небо соседей. Предупреждая о грядущем. Но не суля возможности хоть как-то, хоть чудом избежать его.

— И когда в один день империя лишится почти всех своих кораблей, древних знамён, оружия и доспехов, когда падут дворцы, рухнут символы власти и давних побед, когда у них не останется за душой ни капли их «греческого огня», вот тогда и задумаются ромеи. О том, что притворное крещение Владимирово в прошлом, как и купель, где оно совершалось. Что земли болгар свободны от их власти, а память о той победе разбита на куски и валяется в пыли под ногами. Что их лучшее оружие, секрет их господства на море и на суше, обернулось против них. А Бог отвернулся вовсе.

Пожалуй, я бы не удивился, если бы персидские послы размашисто, истово перекрестились и бухнулись на колени. То пророчество, что прозвучало из уст Чародея нашими с ним голосами, могло сподвигнуть и не к такому. Вар, так и стоявший за спиной, крепко прижав к сердцу кулак, смотрел на великого князя великой Руси горящими глазами. Горящими почти таким же жёлто-оранжевым пламенем, как и у самого Всеслава Полоцкого.

— Всё, кончились гады, Слав! Последнего догнали, едва не убёг, паскуда! На лыжах, представляешь? Прям по льду маханул! — Рысь говорил возбуждённо, отрывисто. Воевода вряд ли спал последние пару суток, ему было простительно.

— Жить захочешь — и лыжи освоишь. Летать бы не выучились с перепугу, — кивнул князь, давая понять, что главное понял: Олешье освобождено от лишних людей, подготовка и выход на маршруты пройдут без чужих глаз. Хотя, это было, скорее, перестраховкой. К чужим глазам, для того, чтобы успеть предупредить византийские города, доживавшие в покое и достатке последние дни, должны были прилагаться крылья. Или наши буераки. Ни того, ни другого у ромеев нет и не было. И делиться мы тоже не планировали. К стоянкам саночек не пускали даже Байгаровых.

— Летать — это попозже чуть. Ох, дай мне Боги до того Одессоса добраться! Там столько народу летать научится — ахнуть! — оскалился Гнат.

— Ты не лютуй особо там. А то знаю я тебя, только дай волю — потом ни костей не соберёшь, ни даже спросить не у кого, — улыбнулся Всеслав, в шутку погрозив другу пальцем.

Шарукан с Сырчаном и Малик-Шах с Абу, сидевшие рядом, тоже изобразили улыбки. Но явно из вежливости. Степной Волк видел курган на Александровой пади, ещё до того, как его привели в порядок, навалив сверху достаточное количество земли, чтобы перестали торчать из-под неё дурно пахшие воспоминания о последнем походе латинян на Русь. Сын хана видел яркие результаты насквозь мирных добрососедских переговоров русов с булгарами. И обломки минаретов. Персы, кажется, вполне прониклись и без демонстраций, поверив на слово. Вернее, на много слов.

Они говорили с югославами, с венецианцами, со степняками. И все как один подтверждали им невероятные, ужасающие, но ошеломительно эффективные детали побед русов. Не только на своей земле. Рассказы Николо Контарини о том, как меньше, чем за половину дня, пришёл в глубокий упадок один из богатейших родов в Нижних землях, краях фризов, почему-то запомнились особенно ярко. Наверное, потому, что тщательно скрываемое опасение уважаемого вельможи Светлейшей Республики, человека, сильнее многих искушённого в переговорах, дипломатии, торговле, а, значит, и во владении собой, утаить ему не удавалось. Посланник и родич великого тридцатого дожа Венеции не просто опасался русских. Он боялся их отчаянно. И уповал лишь на то, что князь-оборотень и вправду держал любое данное им слово крепко. Для того, чтобы Большой Совет отказался от обсуждения задумок об обмане Чародея и начале тайной торговли зерном с Византией, Николо пришлось задействовать все свои авторитет и мастерство. Ему удалось убедить Малый Совет и Совет Десяти. И несколько особенно настойчивых аристократов, потомков древних, великих и богатых родов, покинули высший орган управления Республикой. И мир живых. Оставшимся стало проще принять позицию неведомого далёкого правителя страны Рус. Такие поступки, наверное, не красили власть имущих. Но братья Контарини, как и всё их большое семейство, понимали вполне отчётливо: нарушь они данное Чародею слово — и за их жизни никто не даст ни единого денаро*.

* Денаро — итальянская средневековая разменная монета.

— Я-то ладно! Вот дедко Ставр, тот — да. Вот уж кто лютый, сам его боюсь! Знаешь, сколько он припаса огненного с собой берёт? — Гнат начал было переводить стрелки, но понял, что увлёкся почти до разглашения гос.тайны. И исправился тут же, — Много! Ты скажи ему, Слав! А то он своими былыми заслугами и живым Гарасимом сторожей лабазных до икоты перепугал, они чуть всё не вывалили. А ведь не одному ему охота стрельнуть-бабахнуть, я тоже хочу! Да и ты вряд ли думал к Хероснесу порожняком катить.

Но к разговору о том, что старый воин озаботился снабжением операции лучше прочих, приступить не удалось. Распахнулись бесшумно высокие двери, показав за собой смутные тени Ти́товых, и в зал влетел Алесь, старшина конной сотни, давно уже переставшей быть сотней, и главный по дальней связи.

— Едут, княже! Едут! Поспевают к завтрему, точно поспевают! Хохлатый с Переяславля примчал только что! — зачастил он, не обращая ни малейшего внимания на насторожившихся совещателей. Сыновья хана и султана едва не вскочили, завидев возбуждённого воина, голосившего на бегу.

Рысь зашипел, втягивая воздух сквозь крепко сжатые зубы. Явно для того, чтобы на выдохе и с открытым ртом не нарушить высокой атмосферы, свойственной для беседы важных правителей и посланников дальних земель. Лицо же его крайне внятно сообщало начальнику транспортного цеха и командиру мотострелков что-то сугубо непечатное. Алесь увидел наконец воеводу и замер, как вкопанный.