— Уходить… Конюшни рванули не все, — еле слышно прохрипел боец.

Я узнал его, конечно. Он был на инструктажах, что проводил перед выходом Ставр. Па́лом его звали за огненно-рыжие волосы и взрывной характер.

— Всем — ходу отсюда! — бросил через плечо Чародей, срезая красную мокрую холстину маск-халата. Бывшего изначально белым. И едва не упал, когда саночки припустили с места рывком. Вар удержал.

— Батюшка… князь! Сладили… Всех вывел, — хрипел, пуская багровые пузыри, ратник. Точно, десятником был именно он.

— Молчи, Пал! Береги силы. Ладно всё сделали, братцы, геройски. Теперь за малым дело — домой добраться, пожрать от пуза и в бане попариться! — всегда, абсолютно всегда самые простые и самые идиотские предложения в таких ситуациях для отвлечения раненых работали лучше всего. Сработало и на этот раз. Ратник открыл удивлённо мутные от кровопотери глаза, хотел было что-то сказать, но не успел. Потерял сознание.

Святовитов дар работал, как и прежде. И опять я не мог поручиться, был он благодатью или проклятием.

Верхняя правая лёгочная вена была почти перебита. В плевральной полости полно крови. Входное отверстие под ключицей, выходного нет, и судя по направлению хвостовика стрелы, она либо упала на него отвесно сверху, либо прилетела в лежачего. Это было больше похоже на правду, навесом пробить кожух и кольчугу под ним вряд ли вышло бы. Но как тогда он после ранения ходил и ехал на лыжах? Да ещё как ехал-то. Хотя, в бою и не такое бывает.

Без дара «увидеть» что наконечник остановился, на палец не дойдя до диафрагмы, я бы смог, только вскрыв грудную клетку. Легче от этого знания сейчас не стало. Особенно когда буер подпрыгнул на какой-то неровности, и железо внутри живого пока Пала на моих глазах сдвинулось чуть ниже, ближе к кишечнику. Голова его в это время мотнулась из стороны в сторону так, как у живых не бывает. Остановить сани? Провести операцию, дожидаясь, пока обещанная конница соберётся и догонит? Тут дел явно не на час. А со мной кроме этого двести одиннадцать душ здесь, да одна из них — сына султана. А, ошибся. Со мной — двести двенадцать.

— Вар, троакар, чашку. И шовный сразу придумай как уложить, чтоб не сдуло, — велел я.

Тит на руле сдвинул чуть ноги и явно старался не смотреть лишний раз на то, что происходило под ними. Вокруг летели буераки, будто взяв наш санитарный борт в коробочку, прикрывая телом. Как в Баграме. Как в Герате. Как в Ханкале. Помирать самому и хоронить своих прежде смерти Всеславу не давали разом долг, вера и ярость. Я так и вовсе права не имел на такое. Я единственный мог хоть что-то сделать для того, чтобы Пал вернулся домой не в «цинке». Или в чём тут сейчас…

Очередная кочка и очередное движение наконечника в теле, при том, что хвостовик я крепко держал, выбили все лишние мысли из головы. Движение ладони над грудью. Точно, проморгал! Древко стрелы было сломано где-то между третьим и четвёртым ребрами. Разглядев это, левой рукой тут же потянул то, что старался удержать. Вслед за деревяшкой потекла и кровь, тёмная будто густая.

— Вар, качай!

В руках телохранителя появился тот не то мешок, не то кузнечный мех, только поменьше, каким качали воздух тем, кто разучился вдруг дышать. А ещё с его помощью получалось отсасывать кровь из полости, если не очень много. Только вот у нас было очень.

Когда скальпель побежал по груди, Пал дёрнулся и открыл глаза.

— Спи. Сказал же — потом поговорим, в бане! — отмахнулся я, зная, что Всеславов гипноз и Святовитов дар сработают вне зависимости от того, какую именно ахинею я буду нести. И ратник уснул. Точнее, отключился.

Спавшееся лёгкое здорово мешало, и работать в ране между рёбрами тоже было неудобно. Но мы с великим князем давно условились: делать всё, что можно, всеми имеющимися силами. А «неудобно», как говорил мой младший, много чего другого. Например, на потолке спать неудобно — одеяло спа́дывает.

Шить на ходу было ещё хуже. Как, наверное, в пододеяльник заправлять то самое одеяло, что на потолке. Но руки знали и помнили, и инструмент на сей раз был не в пример лучше того, какой нашёлся позапрошлой осенью на залитом кровью насаде, там, где в Днепр впадала Почайна. Поэтому и вену сшил, и дренаж поставил, пусть и не очень быстро и не очень чисто. Но Пал жил, и это было главное.

— Укрыть тёплым, до завтра не кормить. А потом кормить, но помалу, для памяти, чтоб не разевал варежку в другой раз, когда стрелы вокруг летают! — за фальшивым раздражением я скрывал усталость. Кто имеет желание оперировать в транспорте на полном санном ходу — откажитесь сразу. Ничего хорошего в этом нет, честное слово.

— А чего стоим? — как всегда бывало, всё, что происходило вокруг, отошедшее далеко на второй план во время операции, начинало потихоньку возвращаться.

— Та-а-ак ты лежа-а-ать не сказал, кня-а-аже, вот и стои-и-им, — безразлично протянул Ян, привычно цепко оглядывая окрестности.

Роман Диоген сидел на троне в Большом дворце Константинополя, слушая доклад дромологофета, чиновника, отвечавшего за имперскую почту, о состоянии дорог во Фракии, и думал о том, что его держава медленно умирала. Как старик — по частям. Сначала отнимаются ноги, потом руки, потом разум. Италия ушла к норманнам — ноги. Анатолия горит под копытами сельджуков — руки. Скоро ли черёд дойдет и до головы, до столицы?

Зал был полон. Сенаторы в белых тогах с пурпурной каймой, стратиги в парадных доспехах, епископы в высоких золотых митрах. Все чинно, все по установленным веками правилам, бывшим незыблемыми, как сама империя. Византия умирала, но делала это красиво, с соблюдением всех церемоний, принятых на протяжении столетий.

Логофет что-то говорил о мостах, о разливах рек, о необходимости и стоимости ремонтных работ и затратах на обслуживание… Роман слушал вполуха. Мосты? Какие, к дьяволу, мосты, когда всё разваливается? Помогут ли тут мосты…

Двери распахнулись.

Это было первое нарушение протокола. Двери тронного зала не распахивают. Их открывают важные и статные слуги-привратники, медленно, торжественно, после троекратного удара жезлом о мраморный пол.

Но эти двери распахнулись. Одна створка, но с грохотом, как от двух. Будто тараном ударили.

В зал ввалился человек. Не вошёл, а именно что ввалился. Он был в изодранном плаще, без оружия, с лицом, покрытым копотью и давно засохшей, но не смытой и не осы́павшейся кровью. Волосы торчали, глаза были безумными. Ну, полоумными так точно.

— Государь! — закричал он, и голос его сорвался. — Государь! Херсонес пал! Одессос догорает! Деултум… Деултума больше нет!

Зал замер.

Роман медленно поднялся с трона. Главный почтмейстер-дромологофет застыл с полуоткрытым ртом, кажется, начисто забыв обо всех на свете мостах.

— Кто ты? — голос императора был ровным, но Никифор Вриенний, бывший властитель Диррахия, которого сместили интриганы из династии Дук, а ныне командующий западной группой войск, видел, как затвердели скулы Романа, как напряглись его плечи. Никифор воевал под началом императора слишком долго, достаточно для того, чтобы научиться различать эмоции повелителя. Даже тщательно скрываемые от прочих.

— Я… я Константин Склир, стратиг Херсонеса. Бывший стратиг… Бывшего Херсонеса, — человек шагнул вперёд, шатаясь, как пьяный. Два преторианца-стража подхватили его под руки. — Государь, их больше нет. Городов больше нет. Всё… всё сгорело! Они всё сожгли!

— Говори, — Роман спустился с трона, подошел к стратигу. — По порядку. Что случилось?

Склир закрыл лицо руками, затем отнял их. Руки тряслись.

— Они пришли на рассвете. Вроде лодок, но на сани тоже похожи. Тридцать, может, больше. Странные, с высокими бортами, с высокими угловатыми парусами, на полозьях. У меня было пять сотен воинов, государь! Пятьсот хороших, опытных воинов, — голос его дрожал. — Мы думали, что выдержим. Херсонес — крепость. Стены толщиной в три локтя, башни, воины. Мы же отбивали атаки хазар, печенегов, половцев…