Конечно, сможет. Например, целый Слободской опричный полк, в котором служат лучшие военные маги и самые свирепые бойцы богохоранимого Отечества, а еще — танки, артиллерия, служилая аристократия и вся семья Грозных. Но я точно — попытаюсь. В случае чего.

— Заходи, сын, — раздался голос из-за правой двери, разбивая сомнения вдребезги. — У нас уже всё готово!

Помещение было разделено на две части прозрачной перегородкой. С одной стороны стояли мы — я и Ремезовы, с другой — священнодействовал Федор Иоаннович, лично. Никаких ассистентов, научных работников и другого персонала я не увидел. Ремезовы косились на меня, но вопросов не задавали: похоже, работал отвод глаз.

Я посматривал на них тоже. Ремезовы выглядели солидно, по-сибирски: дородный, высокий мужчина с шапкой седых волос и окладистой бородой, одетый в свитер крупной вязки, с горлом, добротные штаны и кожаные сапоги с меховой оторочкой, и женщина в теплом шерстяном платье, с пуховым бердским платком на плечах. Не седая — с проседью, она хорошо выглядела для своих сорока пяти или пятидесяти лет. Хотя какие там пятьдесят? Отец ведь обещал провести Ремезовым процедуру омоложения, и мои настоящие, не приемные, дед и баба явно сбросили лет по десять или даже двадцать. Им, небось, восьмой десяток шел, не меньше.

Признаться честно, я ничего к ним не чувствовал. Просто — какие-то люди. Я и лица-то Тимофея Степановича и Анастасии Петровны плохо помнил. Седую бороду и пуховый платок — да, лица и глаза — нет. Не знаю, почему.

Я больше на маму глядел. Она лежала там, в этой блестящей ванне с черной жидкостью, в одной длинной, до пят, сорочке. Царевич уже включил аппарат по переливанию крови и успел поменять два контейнера с маркировкой Пеллинского колледжа. Моя кровь текла по прозрачным трубочкам, да. Осознавать это было слегка не по себе, но — жалко мне, что ли? Я решил, что Поликлиников уже поработал над этими контейнерами, и они содержали в себе ту самую сыворотку на основе генома носферату. Или ввел ее маме заранее? В любом случае никаких дополнительных инъекций сейчас царевич не проводил.

Федор Иванович был в чистом белом халате, в очках, аккуратно причесанный и бледный. Явно — нервничал, но пока он выполнял все положенные манипуляции — руки у него не дрожали.

— Федька-то ученый, — сказала вдруг Анастасия Петровна. — А ты говорил — бестолочь!

— Вылечит Дашку — заберу ее домой, и забудем как страшный сон,. — кивнул Тимофей Степанович. — Намаялись, за столько годков-то…

Я глубоко вздохнул. Менталистика — страшное дело. Они, похоже, тоже ничего не знали.

— А ты гляди — Дашка-то совсем не изменилась. Молоденькая! — вытерла уголок глаза носовым платком Ремезова.

— Да и ты у меня… Молоденькая! — покосился на нее мужчина. — Сама знаешь — в деньгах не нуждаемся, а того снадобья, что Федя принес — ввек не достал бы. Допуска не имею! Но это он правильно придумал: вот очнется она, а там мы — старые. И как ей быть? С ума же сойти можно! Да и спина совсем не болит, и изжоги нет. Федька-то не только мечом махать и магичить горазд… Справный был бы ей муж, если б сразу такой подход проявил.

— Перекати-поле, — нахмурилась Анастасия Петровна. — Ни кола, ни двора! Забирать ее надо!

— Настасья! — погрозил пальцем дед и кивнул на меня.

Я отвел глаза. Забавно: у них царевич в зятьях, а вот так вот… Забирать они ее собрались, ну-ну. Интересно, а мама — знала?

— ДА! — сказал отец за стеклом и оскалился радостно. — Да.

Я припал к стеклу и смотрел, как жидкость в ванне постепенно теряет черноту и меняется на самую обычную воду — похоже, теплую. Царевич отключал все катетеры и трубки, гладил свою жену и мою маму по мокрым волосам… У меня сердце, кажется, готово было выскочить из груди: происходило натуральное воскрешение! Нет, я понимаю — она и до этого была живая, но выглядело это именно так — фантастически.

— Федя! Ты пришел! — сказала мама, медленно моргая.

Глаза у нее были совершенно обалдевшие.

— Пришел, пришел. Нашел тебя и спас! Пей скорее, тебе нужно! — он протянул ей пробирку с бурлящей внутри жидкостью, похожей на игристое вино. — Это лекарство!

Мама, ни секунду не сомневаясь, выпила, а потом вдруг резко села в ванне:

— Федя! А Мишенька-то наш⁈ Где Мишка?!!

У меня от самых пальцев ног до корней волос прошла волна тепла. Она меня любит! Сразу про меня спросила! Мама! У меня есть мама! Боже мой, что это было за чувство, я почувствовал, как у меня глаза мокрые становятся, честное слово, и мне вообще не было стыдно, ни разу.

— А и правда! — вдруг проговорила Анастасия Петровна, которая все это время обнималась с мужем, глядя на исцеление дочери. — А Мишка-то где? А? Тимофей!

А дед скреб свою бороду тоже с обалдевшим видом. Но ответ на это все у отца был наготове:

— Даша, нормально все с ним, живой, здоровый, подрос даже, увидишь — не узнаешь!

— Как — подрос? А сколько я… — она убрала с лица волосы и вздохнула. — Федя, точно — все нормально?

— Уже — да! — таким сияющим я отца еще никогда не видел. — Держи вот — полотенце, вот — халат, теплый, вот — тапочки… Как себя чувствуешь? Ничего не болит?

Мама тронула свое плечо — там, куда ее укусил Карлайл, но рана совершенно зажила, остался только небольшой шрам.

— Нет! Надо же! — в ее голосе слышалось искреннее удивление. — Опять — магия? Мой Федя — великий волшебник, всегда этому удивлялась!

Она улыбалась немножко растерянно.

— А куда без нее, без магии этой? — улыбался в ответ Федор Иванович. — Ну, и технология! Ох, Дашка, я танцевать от радости хочу, но… Рано, пока рано! Вон там, за зеркалом — твои родители. Хочешь повидаться?

— Мама и папа? — она явно еще не могла осознать происходящее, да и кто бы смог?

— Да-да, специально их сюда привез, из Северо-Енисейска! Тимофей Степанович, Анастасия Петровна — все получилось! Идите к нам! — он замахал рукой.

— А мы где? — мама все еще не могла прийти в себя.

— В Александровской Слободе!

Бабушка уже рыдала в голос, дед кряхтел, но оба они мигом прошли сквозь открывшуюся в зеркале дверь и кинулись обнимать свою дочку. А мне уже нормально было, даже глаза я вытер: ну, а чего теперь плакать, все ж получилось! Хотел ли я обнять маму? Да, наверное. Но мне казалось — она испугается.

Они там обнимались и плакали, а папаша мой ходил по лаборатории и выключал оборудование. Оно ему теперь и нафиг было не нужно, это место создавалось под одну конкретную задачу, и она была выполнена. В какой-то момент, спустя кучу охов и вздохов, мама вдруг спросила:

— А какой сейчас год?

И все замолчали. А я ответил! Благо — дверь была открыта. А я вечно — как ляпну, не подумав, а потом разгребаю…

— Как — тринадцать лет прошло? — воскликнула мама. А потом спохватилась: — Мишка, это ты, что ли? О, Господи!

Конечно, я не спал до утра, какой уж тут диванчик… Лежал, вертелся, думал.

С мамой пообщался скомкано, хотя и по-доброму. Я видел — ей было страшновато. Потому что капельку постаревший муж и почти не изменившиеся родители — это одно. А сын, которому девятнадцатый год пошел — эдакий верзила с вечно покоцанной мордой — это совсем другое. Я ж выше ее ростом был, на голову. Если считать реально прожитые годы, то разница в возрасте у нас — лет пять, или типа того.

Я, честно говоря, не знал, как папаша будет ей все это объяснять и рассказывать, что у нас тут напроисходило, и как он меня воспитывал чужими руками, и как мы изловили Карлайла, и все такое прочее. Ведомый Шеогоратским, я вернулся к однокурсникам, снова — мимо женского душа, где на сей раз плескались Нимроделька с Воротынской (вообще эти девчонки ненормальные, сколько можно мыться и сплетничать?). И ворочался на этом долбаном диванчике, периодически хватаясь за телефон: очень хотелось кому-то рассказать все это, с кем-то поделиться. Понятно с кем — с Элькой!