— Идите в жопу! — это было первое, что он сказал. — Ваш ковер воняет. И сами вы воняете!

А потом он увидел Пепеляева и как-то слегка сник.

— И вы тут, дядя?

— Однако, здравствуйте, — ухмыльнулся Серафимович. — Вон лопатка, вон — веник, вон — мусорные мешки, можешь начинать…

И сделал широкий жест, указывая вдоль прохода между загонами. Куч там и вправду было много.

Я оглядывал Химерарий с интересом, пытаясь понять, что же тут произошло. Двери клеток, вольеров и загонов оказались распахнуты, но их обитатели вроде как и не собирались никуда бежать! Или — уже вернулись? Мантикоры поджимали скорпионьи хвосты, василиски ежились в уголочках, грифоны и симурги поскуливали и делали максимально невинный вид. Это твари-то величиной с хорошего такого коня, специально выведенные боевые монстры! Здесь определенно разыгралась драма, которая закончилась до нашего прибытия.

— Видишь, как бывает, дорогой Гхашор, когда мнишь о себе слишком много? Вы лоханулись, и теперь будете мыть здесь все, пока не отмоете! — назидательно поднял палец Бабай, а потом ткнул им в голову орчонка. — Миха, чтоб ты понимал, что здесь произошло: мы кое-кого везли сюда, в Александровскую Слободу. Поездом. В контейнерах. Эти чучелки малолетние подумали, что мы везем химер, и на спор подцепились к составу, где-то там зашкерились, чтобы капитально тут подгадить. Хорошо зашкерились, так, что их даже стационарные артефакты на въезде в крепость не распознали! А потом урукские диверсанты проникли в Химерарий… Дождавшись подходящего момента, они решили, что очень весело будет открыть все загоны и клетки и устроить в столице нашего богохранимого отечества великий сракопад… Но!..

В этот момент мы подошли к огромному вольеру, где должен был содержаться слон, не меньше, и увидели там… Слона! Мохнатого, рыже-коричневого и огромного. То есть — скорее мамонта, чем слона. Он сидел на своей пушистой заднице и размахивал большой пшеничной булкой, которую зажал в хоботе.

— Превед! — сказал мамонт. — Ну че там, сладкого принесли? Медку бы навернуть, а? Хлебальничек у меня пересох, по медку соскучился!

И тут я ощутил какой-то знакомый привкус — не меда, нет! Гари и каленого железа, вот чего. И на душе стало муторно — тянуло. Точно так же, как в Черной Угре и Васюгане, и вообще везде, где слышно дыхание Хтони-Матушки.

— А это не химеры, — сказал я уверенно. — Это — Хранители, верно? Вы что — приперли в Слободу Хранителей Хтони? Бабай Сарханович, Георгий Серафимович, а так что — можно?

Дракон и Резчик переглянулись многозначительно, но ничего не сказали. А мамонт очень оживился:

— Какой умный мальчик! — обрадовался он. — Возьми с полки пирожок. А нет, не бери. Мне самому не хватает! Хлебобулочные изделия тут тоже в дефиците! Не только мед. Да и полочек тут нет, брать неоткуда, какая досада! Давай, Бабай, расскажи пацану, че там дальше!

— Падажжите! — отмахнулся черный урук и прислушался. — Кажется, я слышу Мартышку.

— Зараза, — сказал Пепеляев и закатил глаза. — Она что, опять мужика себе нашла?

— Объясните наконец, что здесь происходит⁈- я уже устал не врубаться в происходящее. — Вы вообще понимаете, как это выглядит?

— Как первостатейная бредятина, — кивнул дракон. — Все так и должно быть. Привыкай!

Я тронул наушник в ухе и сказал:

— Шеф, это Стажер. Тут у меня Бабай Сархан, Георгий Серафимович Пепеляев и первостатейная бредятина. Я не знаю, что с этим делать!

Наушник некоторое время молчал, а потом послышался тяжкий вздох, и Рикович сказал:

— Их там двое? О, Господи! Терпи, скоро буду.

— Такая шикарная женщина — Настасья Настасьевна! — вещал Грифон, выводя лапами обводы этой «шикарной женщины». — И задница у нее — что надо, и передница, и грузди, и радозди! И очень она эдак ловко ламбаду отплясывала, я аж привстал… Со своего места, чтобы, значит, все ее достоинства рассмотреть! А Настасья-то Настасьевна на Удовинского смотрит, а не на меня! Перед ним своей краснотой и прелостями трясет, а не передо мной! И так мне досадно стало, что я ей и говорю…

— Левушка, родной, хватит головы детям пошлятиной загаживать! — вежливо попросил Пепеляев Грифона.

Грифон был не просто грифон, а шикарный и исключительный тип. Больше и мощнее любой из присутствующих здесь химер, а еще — ярче, эпичнее и гораздо говорливее. Он вещал свою историю про корпоратив очень странной группе товарищей: гигантский змей с переливающейся всеми цветами радуги чешуей удерживал в своих кольцах группу юных черных уруков, сам при этом положил голову на кончик хвоста и вроде как дремал. Уруки были обездвижены и даже уши ладонями закрыть в качестве протеста не могли. Потому — слушали.

Однако при нашем появлении они заметно оживились, явно надеясь на избавление от пристального внимания навязчивого оратора. И не ошиблись: Грифон переключился на нас:

— Да ну тебя, огнедышащий, — отмахнулся лапой крылатый. — Я им только про Настасью Настасьевну из бухгалтерии начал рассказывать, а ты — сбиваешь!

— Пусть слушают, — сказал радужный великий змей задумчиво. — Они должны страдать.

— Это почему? — заинтересовался Бабай.

— Они хотели устроить перетягивание удава, — пояснила гигантская рептилия. — Это возмутительно.

— Так вот! — Грифон сел на задницу и сделал философский жест лапой. — Я и говорю: Настасья Настасьевна…

— Страдать — это, предположим, я могу понять. Однако, почему — Настасьевна? — закатил глаза Пепеляев.

— У нее отца Анастасий звали, — пояснил клювастый монстр. — Видный такой мужчина был, с пузом. Пузо у него имелось великолепное, большое, солидное, как бублик с секции по борьбе. Помер он, кстати, как настоящий мужик: подавился сырым мясом!

— К-какой еще бублик? — брови дракона поползли вверх.

— Ну, камера. Резиновая. От тракторного колеса. У нас тренер так говорил: тем, кто победит, достанется бублик, а тем, кто проиграет — дырка от бублика! Я на борьбу вообще-то в детстве ходил, три года! В пятом, шестом и седьмом классах.

— А Анастасий тут причем? — помотал головой Пепеляев. — И сырое мясо…

— Потому что Новый год! — безмятежно ответил Грифон. — А точнее — канун. Жена сказала, что мясо — на праздник, для отбивных, а он с рыбалки пришел, накиданный. Достал кусок из холодильника и давай жевать со злостью!

— Э-э-э… — мы с Серафимовичем переглянулись в замешательстве.

— Вы не понимаете, — сказал Бабай. — Это ж Левушка. С ним надо по-другому! Щас покажу.

Он вдохнул побольше воздуха и гаркнул:

— ЗАВАЛИ УЖЕ ХЛЕБАЛО, ТРЕПЛО!

И Грифон завалил хлебало, сидел и хлопал своими птичьими глазами. А я понял, что пан-атаман у нас — тоже в некотором роде менталист, потому что если это был не Выдох Силы, то я тогда — Настасья Настасьевна. Или дырка от бублика.

— Отпускай их, пусть дерьмо вместе с Гхашорчиком чистить начинают, — попросил змея Бабай. — А мы тут наконец собрание заговорщиков устроим, как положено. А! Мартышки не хватает. Георгий Серафимович, у тебя на нее есть влияние. Сходи за Мартой, а?

— Пошли со мной? — предложили мне дракон и зачем-то разгладил свой и без того прекрасно сидящий костюм. А потом пояснил: — Для солидности. Бляха вон у тебя есть… На Мартышку мужчины при исполнении впечатление производят, я точно знаю.

— Для солидности Шеф прибыть обещал… — попытался отмазаться я.

— Не. Шефа твоего она знает. Не поведется! А ты — высокий, красивый, здоровенный, все как она любит.

— У меня девушка есть, — на всякий случай напомнил я. — Мне никакие Мартышки не нужны.

— Ну, доброе слово женщине сказать можешь? Комплимент сделать? Ничего ж не отвалится, да? — все это выглядело подозрительно, даже от кристально честного и почти святого Пепеляева.

— Не отвалится, — признал я. — Веди меня к женщине этой…