Когда сшил перевязанные крупные сосуды, свёл края грудины, скрутил её серебряными проволочками, запела Леся. Вот о таком в книжках точно ничего не было. Этой песни никогда не слышали ни я, ни Всеслав. И, пожалуй, никто из присутствовавших, если судить по изумлённым лицам.

Слова понимались с трудом, будто были старше любого из тех, что мы привычно использовали в обычной речи. И от этого каждое звучало особенно значительно, сильно, мощно. Так, словно пели сами Старые Боги, придя на помощь далёким и бестолковым внучатам. Только от звука этого гимна, а воспринимался напев именно так, хотелось развернуть плечи, вдохнуть полной грудью и поблагодарить Солнце, Небо и Землю за каждый прожитый миг. Очень хотелось.

Смысл доходил как-то странно, как бывает при контекстном переводе с языка, который знаешь не в совершенстве. По известным словам и примерной картинке дорисовывется недостающее. Иногда получается вполне правдоподобно. Иногда откровенно смешно. Сейчас же получалось как-то вовсе по-особенному. Казалось, само тело, сам мозг подсказывали значения слов. Будто их помнили, знали кровь, нервы, кости. Песнь-гимн отзывалась на каком-то глубинном уровне, о котором вряд ли догадывались психологи и даже психиатры в моём времени.

Напев, начавшийся неспешно, протяжно, набирал темп и за буквально пару минут ускорился если не до плясового, то до маршевого точно. Леся уговаривала каких-то Желю, Карну и Тугу подождать грустить и рыдать над телом воина, не мешать ему. Дескать, это не смерть, а просто сон такой одолел богатыря, но он проснётся, набравшись сил, для того, чтобы радовать Жи́ву тем, что уцелел. Но и для матери этих троих, Туги, Карны и Жели, никакой обиды или ущерба нет — каждый из мира Живы обязательно рано или поздно переселится к ней, Маре-Марьяне. К богине смерти обращались вполне уважительно, без издёвок или обмана. Всё по-честному: этот живой пока, поэтому нужно немного выждать время. В терпении великая Мара уж точно превосходила своих сестриц, Живу и Лелю, которым до неё в части «подождать» было далеко.

Сшивая кожу, я вдруг поймал себя на мысли, что чувствую тело совсем не так, как должен был чувствовать после нескольких часов над столом. Не было усталости, не ломило плечи и шею, узлы швов вязались будто сами собой. Это было совершенно неожиданно и вызвало у меня чисто профессиональный интерес, притом живейший. А взгляд на остальных в «операционной» подвердил, что ощущал здесь что-то подобное, видимо, каждый. Глаза Яна Немого и Вара снова блестели, но в том, что их хозяева совершенно точно были в своём уме и при памяти, сомнений уже не было. Монахи натурально смотрели ведуньиной внучке в рот с таким видом, будто на её месте стояла лично Богородица. Дарёна, прекратившая «наркозный» напев, как только Леся начала свою песнь жизни, глядела на сироту-древлянку с такими гордостью и счастьем, будто сама её всему научила.

— Федос! — позвал я монаха, когда мы с парнями уже «размылись» и собирались было переодеваться. Он же стоял, как громом поражённый, не сводя глаз с Леськи, давно закончившей петь.

— А? — вздрогнул инок.

— Рот закрой, — с улыбкой попросил я.

Феодосий растерянно посмотрел вниз, на своего зарубежного коллегу. Вздрогнув и отведя глаза от длинного шва почти через всё тело. И осторожным движением вытянул дыхательную трубку, подняв после нижнюю челюсть.

— Да не ему, себе рот закрой! — вслед за мной в улыбках расплылись все присутствовавшие. Будто какой-то свет озарял — так хорошо было на душе. Впервые, кажется, на моей старой долгой памяти победа жизни над смертью воспринималась так ярко и наглядно.

Монах выполнил команду и громко сглотнул, продолжая смотреть на Лесю. Видно было, что песня далась ей нелегко: капельки пота выступили на лбу и над верхней губой. Но выглядела она вполне здоровой и бодрой, ни бледности, ни кругов под глазами. Только румянцем заливалась всё сильнее, будто к такому пристальному вниманию кучи мужиков привычки не имела. Да и откуда бы?

— Ты откуда её взял такую, батюшка-князь? — выдавил он наконец хрипло.

— Из лесу привёз. Под Туровым жила себе, пням молилась, — честно ответил я. — Отцу Антонию говорил тогда, на берегу, и тебе повторю: спиши слова!

И тут, поразив даже меня, хотя, пожалуй, меня-то как раз сильнее прочих, очнулся брат Сильвестр. Которому по моему скромному, но вполне аргументированному мнению, полагалось открыть глаза дня через два-три, не раньше.

Хрип и сипение, что раздались из его рта, только что заботливо закрытого Федосом, на осмысленную речь не походили. Но в глазах шпионского посланца, теперь и не поймёшь уже, то ли от, то ли к Гильдебранду, явно билась какая-то важная мысль. Та, которую он вёз, зажимая руками дыру напротив сердца, пока был в сознании. Та, важность которой не дала ему умереть до тех пор, пока задание не будет исполнено.

— Тихо, Сильвестр! Говорить нельзя. Шевелиться нельзя. Слушай меня внимательно! — Всеслав «оттёр» меня назад, тоже удивившись мимоходом тому, что на этот раз тело досталось ему не выжатым до последнего. — «Да» — моргаешь один раз. «Нет» — моргаешь дважды. Понял ли?

То, как отчётливо и плавно опустились и поднялись веки Джакомо Бондини, сомнений не оставляло: слышал, понял, в сознании, при памяти. Вот тебе и спела песенку девочка из леса!

— В ближние три-четыре дня беды ждать нужно? — то, как начал допрос Всеслав, явно успокоило Рысь. Он и сам бы тоже именно с этих животрепещущих тем и стартовал.

Два раза моргнул латинянин. Но радоваться было пока рано, и Чародей это тоже знал.

— Раньше?

Ещё два взмаха ресниц. Вот теперь можно было осторожно начинать выдыхать с облегчением.

— Две седмицы? Три? По чистой воде, как лёд сойдёт полностью? Пойдут вверх по Днепру? Цель — Киев? Киев и Переяславль? Киев, Переяславль и Чернигов? Обратно водой или сушей пойдут? Хотят всё, что западнее Днепра и южнее Припяти занять?

Второй по счёту допрос немого, безголосого человека в исполнении Чародея первому по эффективности и эффектности ничем не уступал и не особенно чем-то отличался. Кроме того, с каким восторгом смотрели на князя широко распахнутыми глазами любимая жена и спасённая недавно таинственная Леська-сирота. А ещё отличие было в том, что предыдущему молчальнику Жданов богатырь Вавила вбил лицевые кости в голову так, что портрета было не разглядеть вовсе. Этот же лежал как живой. И ему только что у всех на глазах запустил заново, заставил биться мёртвое сердце своей собственной рукой великий князь. Который сейчас внимательнее смотрел за непонятной до сих пор древлянской девушкой, неожиданным кладезем тайн, таких далёких от научного объяснения. Хотя и продолжал внешне абсолютно невозмутимо задавать вопросы молчавшему чужому монаху.

Леська тем временем подошла к полкам на стене, где в ряд выстроились разнокалиберные горшки, кувшины и прочие корчаги с канопками. Пробежав глазами по символам, выдавленным или нацарапанным на глине, взяла один сосуд и со звонким характерным звуком вытянула плотно пригнанную пробку. Затем, удивив меня несказанно, помахала легко над горлышком открытой ладонью. Принюхиваясь к содержимому издалека, не суясь внутрь носом, так, словно технику безопасности нам в школе преподавал один и тот же учитель химии.

Кивнув вполне удовлетворённо, внучка ведуньи вернулась к столу и осторожно, по серебряной палочке, влила в один из сосудов с раствором немного макового отвара. Ровно столько, сколько ввёл бы больному я сам. Значит, через минут пятнадцать-двадцать говорить Всеславу станет не с кем.

— Поведёт их человек папы Александра? Выше? Гильдебранда? Ещё выше? Про наш мир с половцами известно им? Примерно сколько воинов собирают — знаешь? Тысячу? Три? Меньше?