— Душа не на месте, Слав, — так же неслышно отозвался бесстрашный и невозмутимый Рысь.

— Чуешь чего? — даже я почувствовал, как прижались по-волчьи уши Чародея.

— Наоборот, Слав. Ничего не чую. С того, знать, и ёрзаю…

Всеслав молчал. Он точно знал, когда друга стоило торопить, а когда, как сейчас, не стоило.

— Янко Немой, доброй памяти ему, вроде, бирюк бирюком был. А и у него родня осталась, есть, кому помянуть. Сестёр трое, да два брата, ты их помнить должен.

Мы с князем кивнули оба. Оба увидели в его памяти тех, о ком шла речь. Тогда только начинали замиряться с латгалами, убеждая их перейти под руку Полоцка, до той-то поры всё стрелялись да рубились. Всеслав удержал руку Ждана с копьём над одним из раненых. Тот и оказался Яновым младшим братом. Тогда Немой, ещё не ставший немым, вышел из леса и показал знаками, что готов поменять себя, здорового воина, на раненного парнишку. С той поры и пошло на лад с их племенем.

— Он захоронку достал в Полоцке, как уходили. И со своими родне отправил. Они там, наверное, на то золото город построить смогут. Как чуял что-то Немой. И молчал.

Молчали и мы, слушая солоновато-сладкий морской воздух. Не обращая внимания на неловкую двусмысленность сказанного Рысью.

— У меня, Слав, кроме тебя и твоих, и нету никого. Мне ни память, ни науку передать некому. И золота копить я так и не выучился, — неожиданно прерывисто вздохнул он. И вздох этот прозвучал громче, чем всё сказанное.

Дикого мальчишку отец привёз из похода не то на куршей, не то на кого-то поближе. Родители его тогда сгинули, а шустрого мальца Брячислав Изяславич велел взять с собой в Полоцк и приставить к делу. И выучить ремеслу, какое по́ сердцу придётся. Только ему самому об этом ничего не сказал, понятно. Так и появился у Славки сперва соперник по играм, а потом и лучший друг, после того, как они расквасили друг дружке носы́.

— Дурь городишь, Гнатка, — отозвался-таки Всеслав, прямо щекой и ухом чуя его взгляд искоса. — У тебя родных — вся дружина. Ты своей наукой такой тьме народу жизнь спас, что память про тебя жить точно будет дольше, чем мы с тобой. А золота, думаю, мы обратно повезём столько, что самим бы места в лодьях хватило.

— Думаешь? — он только что носом не шмыгнул, как в детстве.

— Знаю, братка. Эта мразота, как отец Иван говорил, давно там сидит. Нор нарыли под монастырём — стае кротов только обзавидоваться. Но золото без доброй цели — не на пользу. Пропьёшь или потеряешь, — уверенно сказал Всеслав. И удивился тому, как я хмыкнул внутри. Потому что не знал этой хохмы про сельского мужика, которого в городе триппером наградили. Про который в этом благословенном времени, впрочем, тоже не знали.

— Цель? — переспросил Гнат, насторожившись.

— Да. Как в битве. Есть цель — есть, куда стрелу пустить. Нет цели — потеряешь стрелу зазря. А мы ведь воины, друже. И жизни наши — те самые стрелы и есть. Жалко зазря. По одной у каждого, запасной нет.

— А счастье? В чём счастье наше, Слав? — и я почувствовал то же, что и Чародей. Который впервые в жизни слышал голос лучшего друга с такими интонациями. Будто он говорил не с тем, с кем воровал мёд и яблоки. А с кем-то несоизмеримо бо́льшим.

— Счастье… — Всеслав поднял глаза к чёрному небу. А я вдруг вспомнил книгу, великолепную, одну из любимых, читаную давным-давно. И даже вздрогнул внутри от того, насколько к месту оказалась и та замечательная история великого автора, и память о ней. И показал эти воспоминания князю, открыв их перед ним.

— Складно, гляди-ка, — будто себе под нос пробормотал Всеслав. Рысь приблизился, хотя, вроде, и некуда было ближе подходить, вплотную почти стояли, и склонил голову.

— Помнишь ли, друже, на Немиге тогда стояли, в лесу? Небо такое же было, высокое, тёмное да безлунное. Твои говорили, два дня до прихода Изяславичей. Так и вышло. В ту ночь, кажется, последний костёр жгли, потом уж ни огнём, ни дымом себя не выдавали.

Гнат кивнул, слушая друга, затаив дыхание.

— Тогда пичужка малая над костром пролетела. Откуда и взялась-то средь ночи? Счастье, Гнатка, оно как то тепло, что пичужка та почуяла, над огнём пролетая. На миг малый. Лишь невозможное греет душу воина. Лишь погоня за ним.

— И вообще, жениться тебе надо! — неожиданно резюмировал Всеслав, после того, как они помолчали некоторое время. Обдумывая и будто примеряя на себя образ птицы в ночном заснеженном чёрном лесу.

— С какой это стати? — искренне удивился воевода.

— С молодецкой да богатырской, ясное дело, — улыбнулся князь, когда силуэт друга в потёмках приосанился и ухарски тряхнул гривой.

— Семьёй жить — красота, друже! И проще гораздо, чем бирюком-то. Вопросов меньше в разы́. Не надо башку ломать, с какой бабой под боком нынче засыпа́ть, а с какой завтра, не то, что ты маешься, бедолага, каждый день, — продолжал он, глядя на то, как блеснули в ночи́ Рысьины зубы. — И про золото не придётся переживать. Они, ведьмы, знаешь как ловко с ним? Что ты! Мигнуть не успеешь, как придётся за новым ехать.

— Да ну? — удивился Гнат.

— Ну да! — уверенно подтвердил Чародей. — Старое-то либо закончится, либо надоест на одно и то же глядеть. Их, брат, удивлять надо и баловать. Тогда мир да лад будет, любовь крепкая да жаркая.

— А если без золота? — полез было спорить по всегдашней привычке он.

— А если без золота, то жаркая, но некрепкая. И до поры. А если кроме шуток, Гнатка, то семья, что любовь да покой душе дарит, дороже всех благ и даров этого мира. И не только этого, — уже серьёзно добавили мы со Всеславом. И голос общий наш на последней фразе пустил над чёрной водой неожиданное эхо, отразившись сам от себя.

Лодьи, шедшие тремя группами, чтоб не привлекать лишнего внимания совсем уж большими силами, встретились под утро за островом, который Крут, нанеся его на нашу походную карту на финальной перед выходом рекогносцировке, назвал Дешелинг или Скильге. Рысь тогда едва не плюнул, перекосившись. Но потом названия реперных точек на маршруте стали ещё хуже и длиннее. И этот длинный песчаный дюнный островок он заранее окрестил «с килькой». Хотя её там, кажется, не было.

В здешних водах можно было запросто напороться на фризских торговцев или германских воинов. И те и другие были нам совершенно без надобности, хоть и шли наши корабли под датскими и норвежскими флагами и без щитов по бортам. Но, как сказал Свен, принять такую тьму драккаров за торговцев или рыболовов мог только слепой, очень издалека. В полной темноте.

У песчаных берегов острова «с килькой» осмотрели все лодьи и починили те, что требовали ремонта. И те, что могли бы запросить его в ближайшее время. Перед нами лежало открытое и огромное море. И островов дальше по маршруту не предвиделось.

Олаф взял кормчих, что бывали в здешних водах. И клялись Богами, что проведут нас в стороне от любых из известных торговых путей. И едва на Востоке чуть засветлело, наш караван отправился в путь, прямиком к вражьим берегам.

К концу вторых суток «травить за борт» перестали и вагры, и наши. У некоторых, непривычных к долгим морским переходам, обнаружилась предсказуемая и вполне ожидаемая идиосинкразия к «большой воде» и разным видам ка́чки, которой Нордзее в эти два дня удивляло даже матёрых морских волков. Сухопутные же наконец перестали быть объектами их отраслевых насмешек. Часть пообвыклась, а остальным просто нечем стало.

Кормчие удивлялись: казалось, что и ветер, и течение задались одной целью — как можно быстрее доставить нас к побережью Британии. Под парусами мы двигались со скоростью, какой не помнил никто, бывавший в это время года в этих местах. Но только ночами. При свете дня паруса убирали, чтоб не привлекать лишнего внимания. Но и тогда вода сама несла нас навстречу цели. Правда, как они это определяли посреди синей бесконечности, я понять не мог никак. Не мореман я, всё-таки.

Когда под вечер прямо по курсу появились какие-то далёкие облака, Крут уверенно заявил: