— Поехали в дурдом. Там допрос надо провести, поучаствуешь, заодно насмотренность потренируешь. Твоя задача — внимательно глядеть через эфир, что я делаю, понятно? Ну, и во вторую очередь — попробуем с тобой твою фишку развивать — будем пытаться тащить меня в чужие Чертоги! Но это — потом. Сначала — дурдом. Тут недалеко!

Я и не знал, что на Димитровоградской стороне, посреди махровой земщины, находится «Ингрийская психиатрическая больница (стационар) специализированного типа с интенсивным наблюдением» — ИПБСТИН, в народе — «Куликово поле». И содержали там пациентов очень и очень неординарных…

До высокого забора, сложенного из красного кирпича, мы доехали минут за семь. Тут вообще все было красное и кирпичное: и невзрачное крыльцо на Арсенальной, и двухэтажное здание — проходная, и закопченные трубы за забором, и сам ИПБСТИН — четырех- или пятиэтажная громада, сложно было сказать отсюда. Едва дверцы машины открылись, как на меня ощутимо дохнуло Хтонью, аж на языке окалину почувствовал.

— Иван Иванович, а… — мне очень захотелось про это спросить, но я вовремя понял — такой опытный человек, как Рикович, точно бы почуял опасность.

Но он понял мою недосказанность по-своему, видимо, не постоянно читал мысли:

— Шеф. Зови меня Шеф, чтобы не путаться при посторонних. А я тебя стану звать Стажер. Кое-где меня знают так, кое-где — иначе… Да и у тебя личность непростая… Кстати! Отвод глаз тебе кто ставил?

Мы уже покинули машину и теперь стояли на крыльце.

— Изначально — Константин Константинович Иголкин, теперь — сам, — признался я.

— Неплохо. Дай-ка, поправлю… — и, наплевав на тот факт, что мы находимся в земщине, и колдовать здесь вроде как нельзя, Шеф тронул мой висок указательным пальцем и сказал: — Noli attendere, hic homo ordinarius est, nemo eum quaerit. Или — типа того. Лучше пусть вообще не смотрят, чем не распознают черты лица. Меньше маны будешь тратить.

— Ноли аттендере, хик хомо ординарус ест… Ага! Я запомню. С формулой всегда легче работается, — обрадовался я. — Особенно, когда видел, что у кого-то она реально действует.

— Особенно, если ты пустоцвет, — усмехнулся Рикович. — Про «костыли» вам в колледже рассказывали?

— Рассказывали, — кивнул я.

— Вот и отлично. У каждого они свои, а лингвистические конструкции — на латыни там, на квенья или на телугу — одно из самых удобных подспорий. Не вижу в словесных формулах ничего плохого… — он застегнул пальто и сказал: — Ну, что. Тянуть больше некуда. Нам пора в дурдом, Стажер!

— После вас, Шеф! — сказал я и открыл перед ним двери этого весьма странного и пугающего заведения.

Я не очень-то представлял себе, зачем Рикович привел меня именно в ИПБСТИН. Занятия менталистикой были, конечно, хорошим поводом, но выбирать для этого такое место, где находятся опасные сумасшедшие, да еще и маги, серьезно? Уже по одним мерам безопасности становилось ясно: здешние пациенты могут натворить дел, если выберутся.

Похоже, в стены и пол тут встроили негаторы, которые можно было запустить централизованно, у персонала имелись мощные боевые артефакты, а на бейджах докторов я видел старые целительские фамилии — наш провожатый, например, был Бромелиусом. Ничего так кадровая политика у психдома.

А еще тут повсюду чувствовались хтонические миазмы! Не так, как в Аномалиях, конечно. Скорее, как в Ревельской ратуше, с тем флюгером и соленым человеком.

Расписавшись во всех положенных журналах на входе и оставив оружие (настоящая профанация — забирать у магов оружие!) в сейфе в комнате охраны, Рикович двинулся следом за невысоким, плотным доктором — обладателем старинной фамилии и потной лысины — по мрачному коридору. Ну, а я поспешал за Риковичем.

— Кто вас интересует? — спросил Бромелиус на ходу.

— Начнем с Бэ-Три, — сказал Рикович. — Они в порядке? С ними можно разговаривать? Не буянят?

— Снова сожрали обувь, — пожаловался доктор. — Но готовы сотрудничать. По крайней мере, заявили об этом — что не против поговорить. Иван Иванович, их надо бы разделить по одиночным палатам…

— Ни в коем случае! Это же классическая дуальная пара, к тому же — вроде как братья… А у нас — такой прогресс! — Рикович потер ладони. — Посидели пару месяцев и уже готовы сотрудничать? Пойдемте, пойдемте!

Мы поднялись по гулкой металлической лестнице на третий этаж и зашагали по бесконечному коридору, там и тут перегороженному решетками с охраняемыми дверьми. Кругом висели камеры видеонаблюдения, мясистые санитары с добрыми лицами дежурили у перегородок, коротая свободное от работы время за игрой в нарды, шашки, шахматы и подкидного дурака — на щелбаны. Завидев нас, они вскакивали и делали бодрый вид, хотя по всему их облику становилось понятно: сильнее всего на свете эти ребята в одинаковых серых больничных костюмах мечтали вздремнуть.

По обеим сторонам коридора располагались двери разных размеров, но все как одна — металлические, прочные, снабженные «глазками» с задвижкой, окошечком для подачи еды и рунными начертаниями, фонящими в эфире. Обычных технологических мер безопасности, суровой охраны и негаторов организаторам этого душеспасительного заведения показалось мало, и, судя по всему, над охранной системой поработали кхазадские специалисты…

Мы прошли, наверное, четыре или пять перегородок с постами санитаров, прежде чем доктор остановился и сказал местным:

— В Бэ-Три, — его голос звучал хрипловато. — Двое. Пропускайте.

— Мы-то пропущаем… — загремел связкой ключей огромный санитар с ясными голубыми глазами. — А оне потым полуношничать будут и стихи матерные орать, про цыцки и пицки!

— Мы не будем, — заверил я, давясь смехом. — Не будем орать.

— А он не про нас, — с серьезным лицом пояснил Рикович. — Проходим, Стажер, проходим!

Он сделал жест рукой, приглашая меня в приоткрытую дверь. Это явно была проверка на вшивость. Шагнуть в палату к опасным сумасшедшим? Да, пофиг! В конце концов, после всего, что со мной было…

Я сунул руки в карманы, сделал три быстрых шага внутрь и поздоровался, оглядываясь:

— Хуеморген!

Гномский шпракх — удивительно емкий язык. С русским по выразительности и богатству не сравнится, конечно, но если нельзя материться, но очень хочется — говорите на шпракхе. Помогает.

— Йа-йа, — ответили мне крокодилы. — Фольксваген. Штангенциркуль.

И вернулись к прерванному занятию:

— И-двенадцать!

— Убил!

Я в некотором обалдении смотрел на них, не вынимая рук из карманов. Зрелище тут нарисовалось интересное: два босых крокодила в пижамах сидели на кроватях друг напротив друга и шевелили пальцами ног. Судя по всему, они играли в морской бой: по крайней мере, листочки в клеточку и карандашные огрызки у них имелись, да и выкрикиваемые буквенно-цифровые обозначения говорили именно об этом.

Крокодилы были крупненькие, размером с обыкновенного подростка, то есть — почти с меня. Длинными, но тупыми рожами они напоминали аллигаторов, а вот туловища у них оказались вполне человеческими, разве что покрыты чешуей, ну, и оттенка — соответствующего. Хвосты торчали промеж ног и шевелились. Мне казалось — на хвосте сидеть неудобно, но они как-то справлялись.

— Ка-пять? — прищурился более пухлый.

— Ранил! — рявкнул слегка изящный.

— Ка-шесть? — первый был заинтригован.

— Убил! Зас-ра-нец, Тотошенька, я твою маму на хвосте вертел!

— Это и твоя мама, вообще-то, тоже,- обиделся Тотошенька.

— Не факт, — откликнулся второй крокодил. — Крокодилицы, бывает, кладки яиц рядом делают, и детеныши перемешиваются.

— Так что, не брат ты мне, гнида зеленожопая? — поинтересовался Тотошенька. — Тогда я тебя, Кокошенька, укокошу!