Сказать, что речь была сверхэмоциональной — ничего не сказать. Этот сумасшедший в прямом смысле слова диапазон от рвущего душу визга до замораживавшего дыхание шёпота нельзя было ни подделать, ни сыграть. Уж в этом-то архидиакон разбирался получше многих. И даже он, допрашивавший королей и принцев крови, молчал, не представляя, какой вопрос задать вывшему и бившемуся разодранным до крови лбом о каменную плиту гонцу. Которого трясло реже, но гораздо сильнее, чем в пяти шагах отсюда, на обрамлённых цветами и зеленью мирных и тихих тропинках базилики.

— Ни один не вернулся живым! Ни один не взял с собой ни рук, ни ног, ни тела! Драва, запруженная лодками, тьмой лодок, тучей, от берега до берега, и в каждой — головы, головы, головы, головы…

Он выл сорванным голосом. Он доносил образы, увиденные им и другими людьми очень, очень далеко отсюда. Но вынести этой картины не мог. Представляя её по пути сюда, не имея возможности заснуть, потому что жуткие картины стояли перед глазами и не давали приблизиться сну и забвению, он сошёл с ума и почти умер. И добрался, пожалуй, только для того, чтоб разделить свой смертный ужас с теми, кто был в нём виновен. Совершив невозможное. Своей или чужой волей, но послание аббата было доставлено адресатам. Со звуковым и до отвращения образным сопровождением.

— «Приходите все — так будет с каждым!» — прохрипел умиравший безумец. — Там написано было, на латыни, на немецком, на греческом: «Приходите все — так будет с каждым!». Они ушли на русские земли своими ногами, ехали в лодках, на конях, на санях! А назад пришли только го́ловы, будто сама Преисподняя выплюнула их, побрезговав, не приняв! Тысячи голов, тысячи, тысячи, тысячи…

Гонец изливал душу мрамору, уже сплошь покрытому алыми брызгами, дёргаясь, как сломанная кукла, каких показывали на площадях бродячие артисты и музыканты. Когда нити, что шли от креста, который держала уверенная рука, пересекались или рвались, кукол трясло и корчило точно так же. И сравнение это, пришедшее внезапно на ум Александру, заставило его содрогнуться. Кто-то держал в руках крестовину и был уверен, что куклой управляет именно он. Но ведь кто-то же обрывал и путал нити! Значит, тот, кто самонадеянно считал себя властелином, был такой же самой куклой, только чуть побольше, которая держала в тряпочной или глиняной руке чужие жизни, считая, что они принадлежат именно ей. Ошибочно считая.

Гильдебранд смотрел на доживавшего последние мгновения посланца со странным выражением лица. Которое не было видно никому — папа так же неотрывно следил за умиравшим, не имея сил двинуться с места, привалившись к нагревшемуся за день каменному столбу. И если в глазах наместника был давно забытый, если вообще известный ему ранее, священный ужас, то, о чём он сам так часто рассказывал пастве, то на лице архидиакона мерцала практически плотоядная злоба. Он встретил достойного противника, который смешал все планы и схемы, так долго и тщательно готовившиеся. Если допустить, что и сопляк-Генрих пригнал своих псов к Альпийским перевалам не просто так, то игра становилась не просто интересной, а смертельно интересной. Таких чувств сын кузнеца из Тосканы не испытывал уже лет десять, с того самого штурма замка Гале́рия, где скрывался еретик и изменник, низложенный и отлучённый от церкви Бенедикт Х, плешивый нахал, что решил встать на пути Гильдебранда к вершине Святого Престола.

Вестник упал и перевернулся судорожно, уже не управляя своим телом, сперва на бок, а потом на спину. Но Солнца перед смертью так и не увидел. Своды базилики накрывали тенью тело монаха из далёкой Каринтии, что выполнил свой последний долг, доставив послание. И исполнив, не ведая о том, волю Всеслава Чародея, нового великого князя далёких диких земель, где властвовали лютые морозы, укрывали землю снега́ одеялом толщиной в человеческий рост, ходили по лесам дикие медведи и волки-людоеды.

— Батюшка-князь! — гаркнул «дежурный радист», потрясая зажатой в кулаке белой лентой. — От тётки новости!

Новость не оставила равнодушным никого за столом. Сидевшие к двери спиной развернулись, даже Хаген, смотревший на гонца с суровым подозрением. Гнат же наоборот сощурился, поглядев с укоризной на Алеся. Наверное, планируя, как будет выговаривать смущённому старшине конных связистов за излишние вольности среди его ратников по отношению к субординации и секретности.

— От какой? — привлёк внимание радиста Всеслав. Парень вряд ли ожидал попасть на такой большой сбор и разом оказаться в самом центре внимания.

— Так от твоей же, — выдохнул он, явно смутившись и оробев.

Гарасим залепил себе по лбу гигантской открытой ладонью с таким звоном, с каким, кажется, над этим столом и кубки-то не всякий раз сходились. Очень повезло, что Ставр в это время сидел рядом, а не в «кабине» на груди великана, а то если б не покалечился, то совершенно точно выпал. Судя по лицам волхва и патриарха, они тоже имели вполне определённое мнение об умственных способностях воина, и готовы были вот-вот им поделиться.

— От какой именно? — терпеливо уточнил Чародей, заслужив восхищённые взгляды от воеводы, Алеся и почему-то Звона.

— А! Так от Анны Ярославны! — опомнился парень.

Хаген, кажется, тут же потерял к нему всякий интерес, вернувшись к еде. Надо думать, ожидал важных новостей от Эллисив, вдовствующей бывшей королевы и мачехи короля Норвегии Олава Мирного. А раз тётка оказалась не та — нет смысла и угощением пренебрегать.

Ленту, что через Гната передал «дежурный», читали, склонившись так, что едва головами не стукались, и сам великий князь, и воевода, и безногий ветеран, и оба служителя культов. Эти, хоть и были приверженцами совершенно разных конфессий, выглядели, как два близнеца-брата, только Буривой дальнозорко щурил один глаз, а не два, как отец Иван.

«Он закрывает Альпы на землях швабов и баварцев. Мы перекроем их на всех бургундских землях. Старые пауки останутся запертыми в своём закуте, молодой Чёрный орёл будет готов напасть через неделю после жаворонков. Сестра шлёт поклон от сына и его гостей, приехали и живут мирно. На свадьбу не жди, свидимся с сёстрами в Полоцке.».

Про подпись, ту же самую, «Anna Regina», что как обухом ударила в первый раз, никто, кажется, уже и не думал. Ну, Анна, ну, королева. Слишком уж много разного успело случиться за прошедшее время. И то, что, судя по полученным новостям, несколько, а то и все три сестры собирались посетить с визитом вотчину Всеслава, уже не вызывало изумления ни у кого, кроме, пожалуй, него самого. Но виду Чародей, разумеется, не подавал.

Новости были приятные, тут и скрывать нечего, конечно. Стравить между собой главных врагов, как и было едва ли не в шутку предложено давным-давно в первоначальной версии развития событий, удалось. И воины императора планировали основательно порезвиться на землях Святого Престола. Зная из моей памяти о том, как проходили Первая и, гораздо подробнее, Вторая мировые войны, Всеслав был уверен, что после этого посещения папе и всему его окружению будет совершенно точно не до диких русских краёв на северо-востоке. Ну, разве только политического убежища приедут попросить. Но если и случится что-то подобное, то для них это будет решением неверным в корне. И последним.

Гости Шоломона, почти две тысячи степняков Шарукана, должны были быстро, недостижимо быстро для тяжёлой конницы Европы, соединиться с земляками, что собирались мелкими и не очень мелкими отрядами на хорватских и сербских землях. Об этом было уговорено с ханами, отцом и сыном, при недавней встрече, и потом подробно, по шагам и дням — с Байгаром, который уехал координировать операцию на месте, оставив вместо себя двоюродного брата, своего лучшего ученика. Самих же Ясиня и Хару, надо полагать, следовало ждать в течение недели, раз уж Гнат так сказал. Всё шло как по маслу.