В это чиновникам, епископам и уважаемым людям Константинополя, судя по их вытянувшимся физиономиям, верилось ещё хуже, чем в спятившего философа. Воины и военачальники стояли с твёрдыми, будто мраморными лицами. Им было не привыкать к таким ставкам, и в том, что император говорил правду, они не сомневались.

Роман Диоген выпрямился, повернувшись к залу.

— Слушайте приговор! — голос императора прозвучал громко, властно. — Иоанн Дука, кесарь, обвиняется в государственной измене, заговоре, попытке свержения законного императора. Приговор: ослепление и пожизненное заключение в Корсуни, на землях Всеславовых, в темнице бывшего Херсонеса. Она, говорят, уцелела. Будто нарочно ждала тебя, предатель.

Иоанн Дука закричал, рванулся, будто порываясь бежать, забыв про цепи. Преторианцы схватили его, поволокли прочь.

— Евдокия Макремволитисса, бывшая императрица, обвиняется в заговоре и покушении на жизнь императора. Приговор: пострижение в монахини, пожизненное заключение в монастыре Богородицы Перивлепты. Сын сможет навещать тебя. Ты будешь видеться с родными, с детьми. Но участие в жизни города и империи прекратишь.

Евдокия не кричала. Она встала — гордо, прямо — и посмотрела Роману в глаза.

— Ты пожалеешь, Роман, — сказала она тихо. — Когда-нибудь ты поймешь, что я, я была права.

— Может быть, — проговорил император. — Но не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

Её увели, не касаясь руками и не ограждая оружием. Императрица-мать, а теперь просто мать шестерых детей от двух отцов, в чём были сомнения даже у неё самой, шествовала со вскинутой головой, величественно. Уходя с небосвода за горизонт. Надеясь вернуться.

— Остальные заговорщики, — продолжал император, — лишаются титулов, земель и имущества. Конфискованное золото пойдет на восстановление казны и выплату контрибуции великому князю Всеславу Полоцкому. Кто не согласен — может заявить об этом сейчас или замолчать навсегда.

Зал молчал. Никто не посмел возразить. Улыбки, больше похожие на хищные волчьи оскалы, блеснули и погасли в бородах некоторых русских воинов. Лявон, стоявший ближе к императору, и бровью не повёл.

Роман вернулся к трону, сел. В трёх шагах правее, на две ступеньки ниже, ближе к заговорщикам, которых по одному выводили воины, стоял Михаил Дука — шестнадцатилетний сын Константина Дуки, умершего три года назад. Бледный, испуганный юноша, за несколько дней узнавший слишком много неприятного. О том, что отца отравили люди норманнского наёмника Робера Криспина. Прохвоста, как думали все, который оказался настоящей змеёй, пригретой на груди Исааком Комнином, братом того самого Мануила, что возвращался сейчас с земель русов. Робер, главарь банды норманнов, искавших, по их словам, лучшей доли и тёплого сытного места под жарким южным Солнцем, был пристом. Пристом того самого Архимага, про которого Михаилу рассказали доверенные люди императора и Никифора. И от этих рассказов, вызывавших омерзение у старых воинов, кровь стыла в жилах. А потом они рассказали о том, как мать решила отравить отчима.

Да, все считали первенца Евдокии и Константина книжным мальчиком, не знавшим жизни, выросшим трепетным цветком под защитой тусклого купола дворцовой оранжереи. Но те книги, трактаты, пьесы, что он читал, воспитали в нём собственное представление о чести и верности, о дружбе и любви. И оно разительно отличалось от решения матери убить собственного мужа, чтобы стать регентом, поставив над сыном тощего ехидного Иоанна Дуку. Чтобы тот дёргал за ниточки, как заезжие кукольники из далёких краёв, иногда бывавшие во дворце. Наверное, он смог бы понять мать. И даже простить, как учило Святое Писание. Но, как сказал только что Роман Диоген, не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

— Михаил, — сказал признанный император Византии, — подойди.

Он подошёл ближе, дрожа, кусая губы. Но стараясь стоять твёрдо, как учил отец.

— Твоя мать — предательница. Твой дядя — заговорщик. Но… — Роман посмотрел на него, — в этом нет твоей вины. И мне, поверь, очень неприятно говорить такое о Евдокии. Как и тебе — слушать мои слова. Но ты мужчина. Ты должен понимать, что зажмурившись или отвернувшись от беды её не отвести. Ты не знал об их планах, верно?

— Верно, государь, — прошептал Михаил.

— Тогда слушай. — Роман встал, положил руку ему на плечо. Рука была тёплая, живая, хоть и жёсткая. — Я делаю тебя кесарем. Соправителем. Ты будешь учиться править империей не только по книгам, станешь слушать и говорить с живыми людьми, будешь заниматься гражданскими делами — финансами, судом, торговлей. Я — военными. Вместе мы восстановим империю. Понял ли ты меня?

Михаил кивнул, распахнув широко тёмные, так похожие на материны, глаза. Не веря услышанному.

— Но запомни, — Роман сжал его плечо, — одна попытка заговора, одна интрига — и ты пойдешь в монастырь. Или в могилу. Ясно?

— Да, государь, — Михаил опустился на колено. — Клянусь, я буду верен тебе и империи. Клянусь!

Роман кивнул, помогая ему подняться.

— Хорошо. Теперь встань рядом. Пусть все видят: у империи два императора. Автократор и кесарь. Старший и младший. Вместе.

Они встали рядом — Роман, высокий, широкоплечий, в золотых одеждах, и Михаил, худенький, в простой тунике. Зал зааплодировал — неуверенно сначала, потом громче.

Роман поднял руку, призывая к тишине.

— Через месяц, — сказал он, — в Константинополь прибудет князь Всеслав. Союзник. Протектор. Спаситель. Его люди привезли нам лекарство, он прислал своих лекарей и учёных. Они остановили эпидемию на востоке и вот-вот прекратят её на западе. Великий князь, император северной державы, дал нам шанс выжить. И мы встретим его как героя, как друга. Как… — он помедлил, — как старшего брата.

Зал затих. Все поняли. Византия капитулировала. Но осталась жива.

— Подготовьте город, — продолжал Роман. — Чините дороги, украшайте дома́ и пристани, готовьтесь пировать. Всеслав должен увидеть: мы достойны его уважения. Мы — не побеждённые. Мы — союзники.

Он сел на свой трон, трёхметровый, золотой, с образом Христа Спасителя, с пурпурными подушками на сидении, с подлокотниками в форме застывших золотых львов, с балдахином и подножием. Михаил сел рядом на свой, высотой в его рост, со Святым Крестом на спинке, с красными подушками на сидении. Базилевс-автократор на золотом и пурпурном престоле по центру, и кесарь по правую руку от него, чуть ниже.

Два императора одной империи. Признавшей протекторат северного соседа. Ждавшей в гости Чародея.

Роман Диоген стоял на императорской пристани и смотрел на море. Рассвет, ранний и ясный, пусть и прохладный поутру, окрашивал воды Мраморного моря в золото и пурпур — цвета империи. Добрый знак, восход Солнца. Или последний — Византия тонет…

За спиной выстроилась гвардия — тысяча человек в парадных доспехах, начищенных до блеска. Справа стоял Михаил Дука, юный кесарь, в белой тунике с золотым шитьём, бледный, как всегда, но спину державший прямо. Слева — Никифор Вриенний, доместик схол, в полном боевом облачении. Дальше — сенаторы, епископы, стратиги. Весь двор, вся знать. Все, кто остался в живых после чисток, проведённых за несколько недель. Лявон, жуткий старший нетопырь Чародеев, отчитался, что скверна в столице ромеев уничтожена. Его слова подтверждали шесть мокрых кожаных мешков, красных снизу, что принесли его молчаливые демоны. Больших мешков, вместительных. Сперва Роман решил, что там, внутри, кочаны капусты, тыквы или арбузы, хоть и не сезон, вроде. А потом, заглянув и вздрогнув, понял, почему честность русских воинов славилась во всём мире. Потому что они не лгали. Никогда. Скверна в столице и впрямь была уничтожена. Вырезана, словно опухоль.