Керчь в этом времени была греческим форпостом, управлялась архонтом и являлась привычной, но от этого не менее мешающей костью в горле. Красивый город, высокие укреплённые стены с башнями, старинные храмы, руины театра и акрополя.

«Даже как-то жалко взрывать», — хмыкнул Чародей.

«Ну так хозяин — барин», — пожал плечами я. «Пусть уже выбирают, кому присягать в верности. Насильно мил не будешь, а двум Богам служить нельзя, как они сами говорят».

«Это точно. Как там у тебя? Будем посмотреть?» — улыбнулся он.

Да, в моей мысленной речи всё чаще проскакивали его фразы, а в его — мои. Сознания двух таких разных людей, волею Богов жившие в одном общем теле, сближались сильнее. Оставаясь при этом такими непохожими. И такими одинаковыми.

От причалов на лёд залива вылетела конница. Много, несколько сотен. Гнат наверняка посчитал подушно, с его-то глазами, и масть каждой лошади приметил, с его-то памятью.

На мачте штабного буера затрепетали два красных остроносых флажка: «Общий сбор! Бой по условному знаку!».

Ян, сидевший на носу, прищурился на три еле видимых облачка. То ли молясь про себя, то ли скорость и направление ветра прикидывая, что вернее всего. И поднял руку. Вар на корме дёрнул рукоять стопора, и стальные клыки вгрызлись с хрустом в лёд, останавливая наш накатом скользивший флагман. Остальные буераки занимали места́ справа и слева. Ни один не выкатился вперёд княжьего, кажется, и на волос. Некоторые наоборот подкатывали в линию высигнувшие стрелки и вторые пилоты, беззлобно ругая рулевого «за трусость». Ты, дескать, ещё б у Тьмутаракани ручку дёрнул да там и встал! Стаю охватывал боевой кураж. И только миномётчиков он не касался совершенно. Молчаливые ратники собирали установки, как на учениях. На «раз-два» вылетали из саночек толстенные трубы стволов. Откидывались стойки с широкими лапами. Вставали наши «змеи горынычи» на развёрнутые щиты-помосты из крепких сухих и лёгких досок. И наклоняли па́сти в сторону набиравших скорость ромеев.

Всеслав точно помнил, сколько ударов сердца, которые я привычно продолжал называть секундами, требовалось запа́лам. Сколько должно было уйти на рёв и вой полёта зарядов по высокой дуге из-за наших спин под копыта вражьей конной лавы и на головы всадников. И лучше многих мог рассчитать и угол наклона ствола, и предельную дистанцию для уверенного превращения живой силы противника в мёртвую. Но смотрел он на поднятую руку Яна Латгала, старшины стрелков. Тот мог рассчитать лучше всех. Чем и был занят. На неё же смотрели стрелки, стоявшие в паре шагов перед строем, спиной ко врагу. И их правые руки тоже были подняты вверх.

Заминки в долю мгновения не уловил бы, наверное, даже Гнат. Как в замедленном кино пошла вниз Янова ладонь, сжавшись в кулак. И будто в противоход ей полетел в небо отцов меч, что сжимала Чародеева рука. И в него же, чистое и практически безоблачное зимнее небо рванулся волчий вой. И стая, вся, поголовно, подхватила голос вожака. А следом завыли невидимые и неведомые демоны Преисподней, оставляя за собой дымные хвосты.

— Не потонем? Не охота купаться.

Первые слова Рыси прозвучали в тишине неожиданно, сказанные скучным равнодушным голосом.

— Да не должны. Далеко, вроде.

С ровно такой же интонацией отозвался великий князь. Не сводя глаз с великанской полыньи, купившейся па́ром на морозном зимнем воздухе. И дымом от колдовского «русского огня», что горел кое-где на льду и поверхности воды.

Остальные молчали. Только губы степняков шевелились, вознося хвалу Великому Тенгри, что и в этот раз позволил им очутиться по одну сторону боя с ужасным ка́мом-шаманом народа рус, великим Ак Бус, Белым Волком.

— Жалко, брательник глубину не промерил, а только расстояние. Хотя вряд ли там утке по колено, — предположил Всеслав, опуская с мачты сигнал к атаке. Редкие единицы конных, не накрытых артогнём и не ушедших под лёд, уносились прочь на обезумевших лошадях. Атаковать было некого.

— Надо ему замечание сделать по этому поводу. Безалаберно к делу подошёл. Хотя, откуда б ему знать, что ты здесь триста сорок катафрактиев ихних надумаешь плавать учить. В тяжких бронях. Зимой, — Гнат поёжился. Да, точно, почти всех до одного пересчитал.

— Ладно, орёлики. Постояли — и будет. Ветер поднимается, нам как раз попутный. Обходим справа, идём вдоль берега за мной! Яновым: десятым — чёрный дым над городом, седьмым — громовика им за плетень! Не в одну кучу только валите, пусть побегают по закоулкам своим с вёдрами, потушат подольше. Чтоб не было мыслей за нами следом идти. По знаку старшины́!

Буераки выстроились в походный ордер: впереди пять штабных, за ними — двадцать девять пятёрок. Десятые номера стрелков заряжали самострелы дымными зарядами, седьмые осторожно размещали на ложах и пристраивали к тетивам хвостовики болтов с динамитом. Стая набирала тихий ход, когда над уцелевшим льдом пролива разнёсся крик кукушки, сигнал к началу стрельбы.

— Ку-ку — это мягко сказано, — бурчал Рысь, озираясь на оставшуюся позади Керчь, над которой с грохотом распахивались чёрные дымные крылья. Но не забывая оглядывать берег и впереди. — Без подготовки, без пристрелки, на авось — и три с половиной сотни рыл отъехали к Речному Деду опять… Или тут Морской? А, Слав?

Переход от Керчи-Корчева через Перекопский перешеек и дальше чистым полем до самого Днепра ничем особенным не запомнился. Кроме, пожалуй, того, что Рысь выдвинул оригинальную версию по поводу названия византийского города, возле которого мы так удачно отстрелялись и отбомбились. В его варианте Боги нарочно повелели назвать Корчев Корчевым, чтоб заранее предупредить подлых и вероломных ромеев о том, что корчить и корёжить их державу начнёт именно отсюда.

Восточные ветра́, крепкие и лютые на льду, сохранили силу и на снежном покрове степи. Буераки «переобували» на кромке моря, чуть дальше от берега, где ближе была твёрдая вода, а не рыхлая. Дальше пришлось кое-где помогать саночкам вручную, выводя на степной участок. Проваливаясь выше колен в наметённый за зиму снег. В набиравшие скорость лодочки бойцы переваливались прямо на ходу через борта́, осторожно, там, где они были сильнее укреплены распорками и рёбрами. И дальше уж мчали с полным комфортом.

Первая половина рейда, та, что до Казани, погодой не баловала. Вернее, ветром — вполне, а вот морозец при нём да на таких скоростях, особенно когда мчать приходилось по са́мой стремнине, а не под берегом, чаще всего лютовал. Я ещё переживал было, что ближе к морям влажность будет выше и холод начнёт чувствоваться гораздо сильнее. Но ошибся, каюсь. Некоторые особо морозоустойчивые и вовсе едва ли не нараспашку ехали. Хотя по пути до Дона и скорость была значительно меньше.

К Олешью подходили считай наощупь, впотьмах. Можно было и в устье одной из впадавших в Днепр речушек заночевать, лагерем встать, но нам со Всеславом почему-то снова казалось, что следовало спешить. И буераки скрипели полозьями в ночи.

— Янко, цветную, — велел Всеслав, заметив кивок Рыси.

Нам с князем тоже померещились, вроде бы, искорки огоньков вдалеке. Но Гнатова вердикта решили дождаться для гарантии.

В заряде, правда, тоже уверенности не было никакой. Старый Абдулла уверял, что знал, что делает. Но по лицу его, обычно благообразному и чуть надменному, читалось обратное. Истории о том, как один из его далёких научных друзей по переписке из империи Сун под страхом смертной казни прислал ему зашифрованный тайнописью состав гремучего порошка, звучали сказочно и детективно. Но если всё и вправду было так — это делало профессору честь. Ну, или хотя бы подтверждало наши подозрения о его здравомыслии. Скажи он тому же балтавару про порох, не сидел бы в медресе, наверное. Под землёй бы жизнь закончил.