В общем, Абрам принял нашу линию партии целиком и полностью, и до соплеменников своих её довёл так же. Потому что знал: случись что с их стороны — отвечать будет он сам. Так же, как Звон за жуликов, Глеб за торговцев, Буривой за язычников и Гнат за воинов. Да, это было жестоко. Но оно работало. И виновных выдавали свои же, притаскивая на правёж на верёвках.
Да, отправлять Сенаит и Абдуллу в Полоцк одним поездом было не лучшим решением. Гнат избубнился весь, поминая княжий же наказ не держать все яйца в одном месте. Но обещал обеспечить доставку ценных кадров. За продвижением по ближним землям, до Рязани, обещали присмотреть верные люди Лума́я, Эрекая и Пурги. Их ребята на лыжах убежали наутро после пира. Обещали, что за пять, от силы семь дней новости будут у Давыда в Рязани. Тому как раз об эту пору где-то Негода должна швы снимать. Там до Рязани дорожка почти прямая, ровная, лёд что на Волге, что на Оке крепкий — вон морозы какие стоят. Потом докатят до Днепра — и почти дома. Главное, чтоб Рома, который Красный, Святослава Черниговского сын, князь Смоленский, не полез красоту свою на Сенаит проверять. Может плохо получится. Непростой, очень непростой оказалась тёмная лошадка. Но на этот счёт, о чём с ней заранее уговор был, паранджу с собой взяла.
А от науки ехали с нами вниз по Волге два крепких не то послушника, не то ученика-студента от профессора Абдуллы. Этим, жилистым и спокойным, как верблюды, явно был и мороз нипочём, и скорость. Они, кажется, и сами могли, приди нужда, саночки катить. Но, конечно, помедленнее. Гораздо.
Когда на третий день впереди замаячили россыпи юрт непривычной для нас формы, Сырчан, ехавший на соседнем штабном буераке, заорал, забыв про наказ Всеслава не разевать лишний раз варежку на морозе, и даже хотел было вскочить. Но ко креслицу сына хана прижал его же земляк, ехавший с ним вместе. Его тоже заметно поразило появление стойбища, до которого на лёгких степных жеребцах от Булгара никогда и никто не добирался быстрее, чем за неделю. То ли дело — от Великой Казани. И на волшебных Всеславовых саночках.
Скорость по широченной и совершенно пустой Волге поражала. Не наших, мы так уже пробовали. А вот степные друзья первый день похода боялись лишний раз глаза открывать. Но спешки той, с какой шли на Булгар, не было, и ехали относительно неспешно. Относительно той адовой гонки, когда сидишь в креслице по восемь часов кряду на лютом ветру. Нет, определённо, второй вояж по Волге выдался гораздо более щадящим. Это и Кондратовы подтверждали, проверяя на каждой из стоянок все детали и узлы саночек. Которые продолжали показывать себя с наилучшей стороны.
Стойбище степняков зимовало в удобном месте, между Волгой и Доном. Здесь летом часто останавливались на ночёвку и починку торговые караваны перед следующей целью, большим городом Саксин. Построенный на руинах Итиля, древней столицы Хазарского каганата, сожжённого сто с лишним лет назад Святославом Храбрым, теперь это был крупный торговый узел на широченном полотне Великой Степи. Теперь здесь заправляли кыпчаки-половцы. А, значит, город был союзный, братский. Но мы не дошли до него, удивив до оторопи аборигенов, когда вытянули на берег буераки и упилили дальше по снежной целине в стЕпи. Для того, чтобы уже через несколько часов спуститься на Дон, поменять широкие полозья на узкие, ледяные, на железном ходу, и припустить вниз по казачьей реке моей памяти. На ночёвке, когда вымотанные за долгий день воины спали, мы со Всеславом снова сидели за привычным столом. И я не отказал себе в удовольствии напеть ему и про то, как по Дону гуляет, и про любо, братца, любо. Храбрые воины с незнакомым названием «казаки» князю понравились, как и песни.
Вечером следующего дня Сырчан едва не рыдал в голос, тыча пальцем в белые башни и стены старинной крепости. До которой тоже никогда не добирались от той переволоки так быстро ни он, ни один из его соплеменников. Белая Вежа, бывший хазарский Саркел, встречала русских воинов снова, но теперь с неожиданной стороны и на небывалом транспорте. Правда, на температуре жаркой встречи это не отразилось никак. Повторилась история с нашим предыдущим маршрутом, до смешного: местные стражи примечали-привечали сперва незнакомцев на дивных самоходных лодочках-санях, потом долго не верили им о том, кого ждать следом. Потом кормили досыта и обещали разжигать ночами огни на странных факелах, что те понатыкали на льду и снегу русла. А потом с вытаращенными раскосыми глазами встречали летучую Всеславову стаю. Наместник и гарнизон глаз не сводили ни с буераков, ни с нетопырей, ни с самогО князя-батюшки, отчего выглядели откровенно говоря тревожно.
Повторилось то же самое и в Тмутаракани. Путь дотуда занял ещё три дня. И снова на берег Азовского в моём времени и Сурожского здесь высыпало, кажется, всё население: русы, кыпчаки, аланы, касоги, хазары, ромеи. Их в торговом городе было много. И смотреть на их очень разные лица было приятно. Кого-то из первых мы знали по донесениям и докладам нетопыриных руководителей, старого и молодого. Их умения собирать словесные портреты было потрясающим — наши со Всеславом памяти будто читали досье, глядя на берег. Или листали телефонную книгу с портретами адресатов в смартфоне. У жены был такой, сын старший подарил. Я сказал, что мне не надо. Я к старому Сименсу привык. Звонок громкий, абонента слышно хорошо — чего ещё? Пасьянс, компас, кино в нём смотреть? Нет уж.
У самого уреза воды, а по нынешнему времени края льда встречали оба Тмутараканских наместника, наш и Шаруканов. После того, как князя перевели поближе к центру, в Переяславль, здесь решили оставить на хозяйстве сити-менеджеров, как начинали именовать председателей горкомов в моём времени. Для гарантии — сразу двоих. И работёнка у них была, конечно, адова. В начальниках — великий князь с великим ханом, за торговлю спрашивает княжич, тот, что недостачу и халтуру наследственным фамильным волчьим нюхом аж из Полоцка чуял, а за безопасность — Гнат Рысь и одноглазый Байгар. Но, удивив всех, этих двоих такая беда только сплотила. Киевлянин и степняк сперва было померялись, так скажем, регалиями и родовитостью, а потом поняли, что все под Богами ходят, пусть и под разными. И за любой залёт встречу с ними начальство организует живо, глазом не моргнув. А место то хорошее, хлебное. А ещё рыбное, янтарное, шкурно-меховое и много какое — чем только не торговали в портах и на базарах. Как рассказывал Гнатка, обнялись два богатыря-багатура, раздавив третью флягу всеславовки, и дали друг другу клятвы страшные, что не посрамят и не поведут. Ни руководства, ни Богов, ни семьи свои, жившие на побережье в полном благолепии и красоте. И по сию пору не подводили.
Мы «проотдыхали» в городе больше суток. Кавычки были не случайны. За это время от разговоров, которые включали в себя переговоры, договоры, приговоры и даже заговоры, Всеслав едва мозоль на языке не натёр. Из интересного и «не по работе», пожалуй, был только осмотр камня с надписью: «В год 6576 индикта шестого Глеб князь мерил море по льду от Тьмутараканя до Корчева — десять тысяч и четыре тысячи сажен». Двоюродный брат до перевода, оказывается, и топографией тут баловался. Нужное дело, правильное. Надо продолжать. Только придумать, как проще и умнее это делать, а не привычных мужиков с рогульками-циркулями пускать, а то больно долго. Чему там равна длина окружности-то? И как бы приловчиться обороты колеса считать, чтоб не на глаз и не на звук? А-а-а, про́пасть, куда ни глянь — ничего не выдумано! Надо не забыть в письмеце отётном в Полоцк про то написать, пусть Глебка своих башковитых озадачит. А нам со Всеславом и так было, о чём подумать.
Русский город Тьмутаракань провожал кортеж привычными криками и добрыми пожеланиями. И только лица некоторых ромейских торговцев были от доброты и патриотического восторга. Скорость, с какой умчала через пролив к Корчеву-Керчи волчья стая, откровенно пуга́ла. Два их подсыла, человека опытных и ошибок сроду не допускавших, направленных ночью посмотреть-разнюхать, что же это за дивные саночки самоходные, да чего там в них под по́логами таится, уверенности тоже не добавляли. Потому что висели вниз головами с городской стены, привязанными за ноги. За левые.
