— Ну да-а-ай, Слав! Ну тебе жалко что ли? Я замёрз стоять! И проголодался! — капризничал Гнатка, вышибая из стаи слёзы не хуже встречного ветра.

— Да ты надоел! Только что ж завтракали, — подыграл великий князь.

— Какой «только что»! Полдня уж долой! А мне надо чаще питаться, я — путешествующий! — он задрал одновременно нос, бороду и указательный палец, сделав постное лицо.

— Вредитель ты и проглот, — не сдержавшись, фыркнул Всеслав, не удержав торжественного лица. И дружина снова грохнула смехом.

Булгары перестали улюлюкать и орали значительно тише, будто прислушиваясь к незнакомой речи, пытаясь понять, о чём говорят воин и колдун из дальних земель. Не выходило даже определить точно, кто из этих двоих был магом, а кто воином. Два высоких, крепких и явно умелых ратника отличались только цветом глаз и волос, да у тёмного седины в бороде было побольше.

— Так, ладно, пошутили и будет, — повёл ладонью на уровне груди параллельно ледяной Волге Всеслав, глянув на высокое Солнце, подобравшееся к зениту. — Сейчас согреемся, братцы.

По тому, как с первого звука непонятных слов этого тёмного, с серо-зелёными глазами, подобрались, сощурились и оскалились его воины, противникам стало ясно: вождь и колдун — именно он.

— Рядом будь, воевода. Что делать — каждый знает, а ты проверишь, чтоб никто не напутал ничего. Ян, готов ли?

— Та-а-ак, кня-а-аже, — тут же ответил из-за борта ближнего штабного буерака стоявший там латгал.

— Верблюда жалко, конечно. Но хрен с ним, нового поймаем. Р-р-русь! — и Чародей, начавший едва ли не вполголоса, последнее слово прорычал хрипловато, низко, страшно, махнув вперёд отцовым мечом, что сам вырос в его правой руке.

Он был из древнего и богатого рода великих воинов. Его предки служили эмирам, султанам, императорам, базилевсам, князьям и ханам. В зе́млях его рода разводили таких верблюдов, каких не видела Степь нигде больше. Мальчики, готовившиеся стать багатурами, гордостью, силой и красотой своего народа, воспитывали верных животных с рождения, становясь с ними будто одной крови. Звери, злые и беспощадные к врагам, двуногим или четвероногим, хозяев слушались без слов, будто мысли читали.

Когда над рекой пролетел рык чужеземца, верблюд надрывно заорал в ответ. Вытянув шею, оскалив корявые зубы, напрягая глотку так, как никогда до этого. Он знал, что они с хозяином сейчас умрут. Знал, но уже ничего не мог сделать.

Болт, вылетевший из-за борта саночек, мало кто сумел разглядеть. Подавляющее большинство булгар смотрело на своего богатыря, что вышел на поединок с тем, кто не испугался бы встать напротив него из чужеземцев. Остальные смотрели во все глаза на вождя пришлых, что достал меч, указав на противника так, как мало кто смог бы, неуловимо, молниеносно. Молниеносно…

Гром услышала вся здешняя земля. Тот самый, с каким рушились минареты Булгара, величавые строения высотой почти до Вечного Синего Неба, которому возносили хвалу здесь до той поры, пока пришли те, кто принёс зелёное знамя. Знаки их власти, могущества и силы разлетались от этого грома на куски.

Великана, воина, не знавшего поражений, родом из неутомимых и неустрашимых огУзов, звали Алмуш. Он разлетелся точно так же.

Когда развеялся сероватый дым и осела розовая взвесь, окрасив белый некогда волжский снег, над великой рекой повисла тишина. Да, у многих её пронзал невыносимый писк и звон в ушах, оставшийся после грохота. Но не двигался и не издавал ни звука ни один воин великой Булгарии. Все как один они смотрели на то место, где был недавно Алмуш, бросавший князю-колдуну диких русов грязные оскорбления.

Там лежал в дымящейся кровавой луже его красавец-верблюд. Почти весь. Только между его частями было слишком много свободного места. Снег и лёд, ставшие красными, будто объединили очертания разрозненных частей в одну большую, непривычно большую фигуру. Её и рассматривали онемевшие воины. И находили всё новые детали. Например, ногу Алмуша в богатом сапоге с загнутым носком. Оторванную по колено. Дымившуюся половину его могучего копья, с которым он упражнялся каждый день. Раньше. А теперь всё, что осталось от непобедимого багатура, его боевого верблюда, богатого доспеха и оружия, было раскидано в парЯщей луже крови и дерьма.

— Слушай меня, люд Булгара!

Сперва снова прозвучал низкий, громовой рык Чародея. А следом — сухой и скучный голос толмача. Тот говорил так, будто тоже только что умер.

— Балтавар Гасан Абд Ар'Рахман ибн Исхак нарушил клятву, данную моему сыну, князю Роману. Я пришёл сюда через половину мира для того, чтобы наказать лжеца, клятвопреступника и мерзавца. Я не терплю обмана в своих и союзных землях. Тот, кто прикрывался моим именем и обокрал, как трусливый вор, соседние племена, умрёт.

Они так и стояли без движения. Но некоторые начинали крутить головами, ища того, о ком шла речь. И, разумеется, находя. Эмир сидел верхом на сказочно красивом и сказочно же дорогом персидском жеребце. Который не унёсся прочь после взрыва лишь потому, что на поводьях его повисло с десяток нукеров. Остальные стояли кругом, держа наготове ятаганы. Тоже красивые и тоже дорогие. И тоже не двигались.

— Слушай меня, свободный народ Булгара. Я могу стереть город. Могу сбросить его в реку или загнать под землю. Прямо сейчас. Меня удерживает только то, что, возможно, не все вы разделяете волю Гасана. Не каждый из вас трус, вор и лжец.

Переводчик продолжал говорить, как самый плохой актер озвучания в моём времени. Или как та механическая девка из-за Лёшиного забора. Но слово «возможно» всё-таки выделил. Пусть и больше паузами, чем интонацией.

— Тем, кто сложит оружие и сам отойдёт от мерзавца и позора всех правоверных, лживого Гасана, я сохраню жизнь. Я всё сказал.

Дождавшись завершения фразы толмача, Всеслав убрал меч в ножны и сложил руки на груди. Хмуро, почти как Рысь, оглядывая только-только начавшее шевелиться воинство. Некоторые, стоявшие ближе, громко и вопросительно что-то говорили соседям. Видимо, контуженные переспрашивали, о чём шла речь. Им повторили, тоже громко. И, судя по налившемуся багровым лицу эмира, дословно.

— Злой дух, вселившийся в этого разбойника, что выдаёт себя за Всеслава, правителя Руси, лжив! — визг балтавара переводчик транслировал точно так же, как только что речь Чародея: совершенно безэмоционально. — Чёрная душа его хочет зла! Хочет поселить сомнения и страх в ваших сердцах, воины! Не слушайте злобного демона, убейте его!

— Ян, белую над правым крылом, — в бороду буркнул великий князь.

Толмач не услышал и ничего не произнёс. А над головами правого от нас крыла, где стояло и осмысливало приказ правителя никак не меньше семи сотен конных на нервничавших лошадях, с грохотом развернулось белое облако. На этот раз мы со Всеславом не успели даже подумать о том, на что оно было больше похоже. Потому что из-за наших спин, из-за выстроившихся линией буераков-саночек раздался свист и вой, каких в этих краях точно никогда не слышали.

Мины легли удачно. Люди и кони под ними — как смогли. Ещё лучше было то, что выжившие лошади не стали слушаться ног и поводий всадников, что пытались зачем-то удержаться на одном месте, ставшим внезапно очень опасным, и понесли вскачь вниз по течению. Прочь от полыхавших озёр огня, из которых пытались выбраться раненные. Из которых почти одинаково визжали и люди, и звери. Из которых не было возврата в мир живых.

— Ян, самых громких, — так же неслышно скомандовал Всеслав. И стрелки́, невидимые за спинами нетопырей и за бортами буераков сделали два залпа. Оборвав мучения животных в первую очередь. И воинов противника — во вторую.