Раскинувшаяся по рекам и полям сеть дальней связи посредством скорых буераков доставляла известия быстрее, чем об этом можно было мечтать. А с учётом доклада возниц-водителей о нашем спешном походе, обещала вот-вот стать ещё оперативнее. Вскоре должны были появиться от Кондратовых и грузовые «двоераки»-катамараны, на которых до самого ледохода можно было бы быстро перевозить гораздо больше грузов. Наша торговля, наши и союзные вооружение и ратные силы позволяли вполне уверенно рассчитывать на то, что проблемами Рима и Аахена, как и Царьграда, мы в этом году вполне сможем воспользоваться в свою пользу. По лицам советников было понятно, что они не могли доселе и близко подумать ни о чём подобном. А теперь вот приходилось. И не просто думать, а составлять и реализовывать планы и схемы операций. И Богам было угодно сделать так, чтобы все те, кому подобные задумки и решения были под силу, оказались в одном городе и даже за одним столом.

Оставив тот самый стол и гудевших над ним шмелями стариков, к которым присоединились и Третьяк, и Шило, и даже Абрам с Абдуллой, под руководством-председательством бледного, но собранного Глеба, Всеслав ушёл к жене. Где мы успели узнать ещё несколько важных новостей, о которых занятые внешней и внутренней политикой присяжные заседатели Ставки не ведали. О том, что Сенаит оказалась ещё загадочнее, чем казалось нам со Всеславом вначале. О том, что наставник Кузьма на Красную Горку собирался жениться. И о том, что княгине-матушке пришлось вмешаться даже в вопросы промышленности, в каких она не смыслила ровным счётом ничего. Но вышло удачно.

За время перехода от Казани до Полоцка чёрная наложница бывшего эмира бывшей Волжской Булгарии худо-бедно освоила несколько десятков русских слов, поэтому по прибытии доложилась высшему руководству в лице Дарёны вполне уверенно и понятно. А потом едва не началась суета. Про её познания в учёных трудах взахлёб поведал старый Абдулла. И «горелую» едва натрое не порвали отец Иван, Буривой и, неожиданно, Абрам. Который, что выяснилось ещё неожиданнее, оказался как-то заочно знаком через каких-то далёких третьих людей с наставником из Булгарского медресе. Матушке-княгине пришлось прибегнуть к непопулярным и нелюбимым ею методам. Но вполне действенным, надо признать. От той истерики, что закатила на ровном месте воеводина дочь, деды́ вылетели из терема в положении «полулёжа назад». А когда перестали креститься-молиться каждый своим Богам, отправились прямиком в корчму, налаживать кардиограммы и горизонтальные связи в научных и идеологических кругах. Волшебным образом успокоившаяся Дарёна кликнула Одарку, которая знала по-ромейски, и разговорилась с Сенаит уже предметнее. А потом они все втроём, подобрав подолы, рванули в лазарет, к Домне. Леся, завидев рысившую матушку-княгиню, не знала, чего и подумать. Не знала и после, когда чёрная как сажа девка, сверкая глазами, ощупывала замершую зав столовой, заглядывая за оттянутые нижние веки точно так же, как давеча батюшка-князь. А потом извлекла откуда-то из-за пазухи золотую коробочку малую, открыла с напевными словами на незнакомом языке и достала из неё что-то, похожее не то на каштаны, не то на какие-то «говёшки сушёные», как смущённо рассказывала княгиня.

Удивление не думало заканчиваться. Чёрная девка испросила у Люта нож. И тот, поразив, кажется, себя самого́, выдал. Да вежливо, с поклоном. Сенаит искрошила два кругляша едва ли не в пыль, не переставая напевать что-то такое, от чего у баб и девок аж мурашки побежали под рубахами. По её просьбе Одарка принесла две корчажки малых тёплого молока, в котором чёрная жемчужина размешала получившийся порошок. И велела позвать сердечного друга, потому как питьё лекарское принимать нужно было им обоим, чтобы любовь людская колдовскому снадобью помогла. Так, дескать, вернее выйдет. Тут уж себя саму́, как и всех остальных, впрочем, удивила и Домна. Попросив Люта кликнуть Ждана. Который прибежал, как на пожар, тут же, едва не уронив дверь в палату. Вместе со стеной.

Снадобье они пили три дня. Сенаит рассказала Дарёне и Лесе, что кругляши те звались мохилхи́н или гифенскими орехами, и что лучше лекарства в мире ей известно не было. А через седмицу подтвердила то же самое сиявшая от счастья Домна.

С промышленностью вышло гораздо проще.

Двойняшки-сёстры, жёны наших Свена и Фомы, первых металлурга и слесаря-инструментальщика, опять взъелись на своих «непутёвых» мужиков за то, что те, мол, снова принялись ли́шку времени возле печей да станков своих бесовских проводить. Об этом Одарка узнала от девок из «заводской столовой», которым скандальные киевские бабы житья не давали, подозревая во всяком непотребстве. Ну не могло же быть такого, чтоб мужики на работе работой занимались⁈ Значит — что? Значит, изменщицы подлые завелись! Ну а как же иначе?

И вновь пришлось матушке-княгине пользоваться теми самыми методами. Отхлестав звонких баб по румяным пухлым щекам, враз ставшим ещё более румяными, оттаскав их обеих от всей широкой великокнягининой души за патлы, отлаяв такими словами, что и Лют, кажется, засмущался и оробел, Дарёна вскинула вверх правую руку, сжала кулак и крутанула пару раз запястьем, от чего звякнул на нём подарённый мужем, соколом ясным, браслетик. Тем же жестом собирал, бывало, воев и сам Чародей. Вскинула гордо голову и прошествовала с прямой спиной прочь от Ковалёвой слободы к терему, в сопровождении точно так же задравших носы́ Леси, Одарки и продолжавшей пугать всех местных чёрной Сенаит. Лют повторил жест матушки-княгини, шепча: «Во дают бабы!», и поспешил следом. То же самое вполголоса говорили друг другу и его нетопыри, появлявшиеся в неожиданных местах.

— Ты меня больше так надолго не оставляй одну, Славушка. А ну как, оборони Боги, привыкну да во вкус войду? — винилась Дарёна мужу, гладя его по руке. А у самой в глазах знакомые чертенята плясали.

— И что, прям вошла во вкус? — с притворной опаской уточнил великий князь.

— Ты знаешь, почти. Прям не возьму в ум, что и сделать, — с не менее притворным раскаянием, призналась она.

— Есть у меня задумка одна, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, — задумчиво проговорил Чародей, пряча искры под ресницами. — Глянь-ка, Юрка заснул ли?

Сын, нагулявшийся за день, насмотревшийся и наслушавшийся всякого-разного, наигравшийся фигуркой здоровенной горбатой кобылы со странным названием «верблюд», вырезанной искусно из драгоценной слоновой кости, что батька привёз ему из похода, крепко спал в Рогволдовой бывшей люльке. А я тут же взмыл на конёк крыши княжьего терема над спавшим городом. Где впотьмах радостно обсуждали что-то гулким шёпотом здоровенные тёмные фигуры Ждановых. Им с гульбищ и крыш вторили протяжно Яновы, которых было еле видно. И Гнатовы, которых привычно видно не было вовсе.

К заутрене вышел весь город, как и вечером навстречу победителям.

Было ещё совсем по-зимнему темно, когда потянулись к Софии люди. Шли они неспешно, неторопливо, выходили заранее, зная, в какое время открываются врата храма. Открываются настежь, для всех и для каждого. В Полоцке сроду не бывало такого, как в Киевской Софии при ромейских митрополитах: здесь крепкие священники с чёрными глазами и лицами бандитов не принимали щедрые пожертвования для того, чтобы провести за руку воздавшего подаяние ближе к алтарю, ближе к великокняжеской семье. Народ сам знал, что всех вместить приделы церкви не могут. Знал и то, что слова проповеди отца Ивана будут слышны не только тем, кто стоял поблизости и видел его своими глазами. Речь его, как и слово Божие, была доступна и понятна всем и каждому, и внутри, и снаружи. А с посещением служб всё как-то само собой установилось по-старому, по-правильному, едва только завидели люди при первой давке, возникшей на ступенях дома Нового Бога тех, кто всю немыслимо долгую жизнь служил Старым. Говорили, сам Велимир Старый, главный старейшина этой земли, тот самый, что помог нам со Всеславом в тот раз изловить лихозубов в Полоцке, был тогда на площади. Вроде как сам он и велел людям следить, чтобы ходили от каждой улицы, от каждого конца, с каждой слободы горожане во храм по очереди. И сами за той очередью следили, сами о ней помнили. С той поры так и повелось. И ни единого раза не бывало ни ссор, ни скандалов. Тех, кто хотел попасть в церковь вне очереди, «зайцем», свои же соседи разворачивали обратно. И две полных седмицы не пускали на порог вовсе. Мужикам ещё и наподдать могли, для убедительности.