Службу отстояли чинно, прослушав молебен отца Ивана во славу русского оружия и воев Всеславовых. Были там и моменты, касавшиеся мировой политики, западных и южных «партнёров», что вконец оскотинились и отчаялись по-людски жить да воевать, раз подсылают к детям да жёнам бесов лихозубых. Раз их же нанимают для того, чтобы самого́ князя-батюшку извести́ тайно, подло, негодяйски. Когда в толпе прихожан один за другим стали раздаваться бабьи всхлипы и плач, Чародей качнул бородой, давая понять патриарху, что пора закругляться. Тот возвестил о том, что волею Господа нашего и Богов Старых не бывать никогда такому, чтоб на Руси зло побеждало, и отпустил всех с миром в ясный белый день, на бодрящий морозец, на площадь перед Великой Софией. Где давно уже не раздавался перестук топоров, не звучали песни мастеров. Где вовремя сладили всё для привычного уже пира на весь мир. На которых сиживали за длинными столами, лучами Солнца расходившимися от высоких белых ступеней, мужья и жёны, старики и дети, полочане, киевляне, новгородцы, латгалы, древляне, степняки… Все, жившие на землях русских и союзных, обведённых на громадной карте стенгазеты алым и зелёным. И друзья с тех краёв, что были за теми лентами. Пока за.
Толпа нарядно, празднично одетых горожан покидала приделы храма. Кланяясь стоявшему ближе к выходу Буривою. Великому волхву, стоявшему во храме Белого Бога, одном из трёх крупнейших на Руси. Названных в честь римской мученицы Софии.
Я посмотрел как-то давно в памяти Всеславовой историю той женщины, что приехала в Рим то ли в гости, то ли помолиться, с тремя дочками, Верой, Надей и Любой. Не знаю, чем уж не угодили они императору Адриану, как вообще вышло так, что попали они на глаза ему и его людям? Что было в голове того са́мого императора, которого современники и потомки-историки называли одним из пяти хороших императоров величайшей из держав мира? Как и всегда в историях, очевидцем которых не был, выводы я делать поостерёгся. Хватало и выходившего в сухом и непредвзятом остатке.
Властелин мира велел мелко нарубить, а после изжарить трёх девочек, девяти, десяти и двенадцати лет от роду. После того, как те отказались отринуть веру во Христа, в какой воспитала их мать*. Которая погоревала некоторое время на маленьких могилках да и померла вскоре. А добрый и мудрый римский народ, падкий до сенсаций, как и любой другой, в любом известном мне времени, решил почитать покойниц великомученицами и святыми за кротость, крепость веры и такое актуальное непротивление злу насилием.
* для тех, кто не в курсе — Страдание святых мучениц Веры, Надежды и Любви, и матери их Софии:
https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/796
Как и следовало ожидать, у Буривоя было своё ви́дение вопроса. С его слов выходило, что погрязший во блуде и разврате «хороший император» воспылал страстью. К кому именно — история, слава Богам, молчала, а старый волхв только плевался и ругался нехорошими словами. Но поведал, что разумница Милослава, жена Боригне́вова с земель Поднепровья, жила во граде латинском после того, как умер там от старых ран муж её, верой и правдой служивший Траяну, повелителю прежнему. Земляки предлагали вдове вернутся на отчие земли, да отказалась та, решив, что ровные и чистые каменные светлые улицы лучше для дочек, чем родная глушь. А ещё тёплое море рядом. Старшая её, Верея, плохо зиму и холод переносила, кашляла, задыхалась, астма, видимо. А у Любавы, младшей, короста по телу без морской воды начиналась — экзема, псориаз, диатез — поди знай теперь? И ладно бы жила, растила б дочек, кабы не взялся смущать её поп один тамошний…
Мы тогда со Всеславом на привычном ночном «надкроватном» заседании порешили ничего про эту историю не думать. Принять на веру и запомнить до поры. А то и сына́м при случае рассказать, как очень по-разному могла звучать в устах, исповедовавших разные учения, одна и та же сказка. Про женщину с тремя малыми дочками. Про четверых мёртвых иноземок, силе и стойкости которых поражались современники. И которых, не в силах предать забвению, возвели в ранг святых последователи тех современников. Сделав так, чтобы в честь них, замученных и поруганных, взялись строить дети и внуки величественные и чудесные храмы Белого Бога. Чтобы в них прославлять Его премудрость.
Мысли об этой старой, бесконечно старой истории, давно курсировали где-то на очень заднем плане. Но воспоминания о плаче вдов и сирот на недавней службе заботливо выставляли их всё ближе и ближе. И твердели скулы великого оборотня-князя. И крепче сжимала его ладонь в своей Дарёна, всё чаще заглядывавшая с тревогой в потемневшие осенним хмурым небом родные серо-зелёные глаза.
— Слушай меня, добрый люд славного и вольного Полоцка. Хотел я похвалиться вам победой нашей давешней. Хотел рассказать ладно да красно о том, как наказали мы супостата, в который раз. Как повергли во прах города его, дома высокие-каменные, мосты широкие, лабазы да склады, хранилища военные, как потопили кораблей без счёту, — начал Всеслав. Когда за спиной в третий раз, как третий звонок, покашлял начинавший волноваться за хмурого друга Рысь.
— Но не стану. Передумал. Слава воина — в верной службе, в выполнении приказа, в том, чтобы жизни, живота своего не жалеть за землю родную, за тех, кто остался на ней за его спиной, — наши со Чародеем голоса сливались и разливались бурными весенними потоками. Теми, что несут прочь с полей и из лесов всё лишнее, накопившееся за долгую морозную тёмную зиму. Для того, чтобы вечные реки унесли эту их ношу за окоём-горизонт, за самый край земли́.
Многотысячная толпа онемела.
— Слава вождя в том, чтобы не отдавать приказов, обрекающих на смерть его воинов и тех, кто остался ждать их дома. И счастлив тот край и тот вождь, что никогда таких приказов не отдавал. Да только нет тех краёв, как нет и вождей тех. Мера власти — кровь-руда. Своя ли, друзей ли верных, врагов ли лютых.
Гудевшие, дрожавшие от наполнявшей их силы и веры слова Всеславовы летели над площадью. Отражались от белых стен Святой Софии за его спиной. Пари́ли над заснеженными крышами. Упирались вместе с тяжким взглядом Чародеевым в картину на экране стенгазеты. Где зрели-наливались чёрно-бордовым три прежних нарыва-гнойника. Или опухоли, грозившие всему телу матери-Земли. И все три они были уже обвязаны лигатурой, обработаны и подготовлены к иссечению.
И в потемневших, как едва покрывшееся первыми всходами вспаханное по весне поле перед большой грозой, глазах Всеславовых не было ни горечи, ни страха, ни неуверенности. Мы оба с ним свою работу знали. И памяти наши, предка и потомка, разделённые тысячелетием, враньём летописцев и учёных разных эпох, давно слились воедино. А понятия, принципы, то, за что и ради чего стоило жить и умирать, у нас с ним были одинаковыми с самого начала.
— Мир, люди добрые, лежит позади вас на рисунке и вокруг вас наяву. Каждый из вас видит и знает, как велика и обильна стала за год минувший Русь-матушка. Как друзьями да союзниками приросла и продолжает шириться. И каждый из вас знает — не бывает такого без потерь вовсе. Всегда что-то забирают Боги. Оди́н кротость и смирение испытывает, другие честь да силу проверяют, достоин ли взыскующий того града, какого ищет. Я рад бы, как на духу клянусь, никакого града не искать, ибо по нраву и по́ сердцу мне родной Полоцк. Да, сами уж видали, не всё в моих силах и воле моей подвластно. Хотя и многое.
Последние слова прозвучали с равной степенью удовлетворения и угрозы. Адресованной врагам дальним. Но вздрогнули даже друзья ближние.
— Каждого… Каждого, люди добрые, кто пал за Русь, моим словом и моей волей бой приняв, я помню. Родичи, соседи и друзья не дадут соврать мне здесь, у ног Святой Софии стоя — ни один из родни́ павших богатырей ни в чём нужды не имеет. И будет так впредь. И тех двенадцати героев, что на южных Днепровских берегах погибли смертью храбрых, до самой Кромки не забыть мне. И после неё не забыть. Коли Боги доведут — сам рядом с ними сяду. А до той поры, пока говорить рано о том, ибо не велено нам предками прежде смерти помирать, всё сделаю для того, чтобы жёны их, дети, родители беды́ и недостатка не знали никогда. И в том слово моё порукой!
