Внучка Пурги утирала пот со лба страшного незнакомца, валявшегося на шкурах, руками, пальцы на которых он сам обвязал ей холстинными лентами с отваром тысячелистника и подорожника, предварительно намазав ногти чем-то душистым. Незадолго до того, как впасть в беспамятство. Она плакала, глядя на чужого вождя, что на её глазах вырвал болезнь из её сына и зачем-то забрал себе. Бросил бы прочь, на снег или в огонь!

Рядом, на тех же шкурах, скакал будто бы на помощь к великому князю, брату и Чародею, король Альбы, Малкольм. Выструганный из дерева в далёком сказочном граде Полоцке. Всадника держали маленькие руки мерянского мальчика, правнука великого Пурги. Держали уверенно.

Помирать доводилось не единожды.

На целине как-то подхватил крупозное воспаление лёгких. Похоже было. А потом ещё дизентерия пристала, тут уж вовсе обидно сделалось. Красавец, отличник, боксёр, почти лучший студент курса — и обделаться до́ смерти? Наверное, только резкое внутреннее отторжение этой перспективы и помогло выздороветь тогда. Меня били неоднократно и безжалостно руками, ногами и ножами, в меня стреляли. Ницше сгрыз бы от зависти все ногти на руках и на ногах. И не только себе. Хотя он и так очень плохо закончил, нам рассказывали, на психиатрии, кажется. Для того, чтобы оборвать во мне жажду жизни в прошлый раз Богам понадобился целый лесовоз неподъёмных дубовых плах и пожар, в котором металл плавился и кипел! И всё это для того, чтоб теперь подохнуть где-то между Рязанью и Муромом из-за того, что на меня чихнул спасённый мальчишка⁈

Хотя мало ли примеров было в истории? Тот немец, к примеру, которого знает каждый, кто спиной мучается, его одноимёнными, а точнее «однофамильными» грыжами Шморля. Он при вскрытии порезался и от заражения крови умер. А ведь много чего сделал, и в гистологии, и эклампсию, кажется, изучал. Или Павлов, Евгений Васильевич, лейб-хирург двора Его Императорского Величества, доктор медицины. Один порез при операции — сепсис, гроб и кладбище. Им, правда, обоим за семьдесят было, кажется. Не то, что великому князю, которому ещё жить да жить.

«Всё ты правильно сделал, Врач, и не думай даже казниться!» — буркнул Всеслав, сидевший рядом в белой рубахе с узорчатым во́ротом.

Сидели мы за привычным столом. Только висел он сейчас не над семейным ложем, где отдыхало после долгого дня и трудов праведных наше общее тело. А над кошмой, заваленной шкурами, на которой лютый озноб колотил Чародея, не приходившего в сознание. Как там говорится? Душа из него вон? Так вот из этого аж две…

«Как-то ещё сильнее жить захотелось, не поверишь. Вовсе не ко времени помирать-то, вроде» — ответил я.

«А ты много случаев знаешь, когда вовремя выходило? Чтоб вот так прыгнул кто в домовину со словами: 'Фу-ты, батюшки, едва не опоздал!» — хмыкнул Чародей.

«Это да. Если не мгновенно смерть приходит, всякий раз находятся срочные неотложные дела, которые вот прям кровь из носу нужно сладить» — согласился я.

«О чём и речь, друже, о чём и речь. Не надышишься перед смертью. Об одном только жалею. Что с сына́ми мало нянчился, что с Волькой, что с Юркой. Его-то, почитай, вовсе на руках не держал. Как думаешь, запомнит он меня?» — спросил задумчиво Всеслав.

«Это что ещё за разговоры, княже? Забыл что ли, чему меня да всех прочих сам учил? Не моги́ помирать прежде смерти!»

Но спору двух душ не суждено было продолжиться. Прервало его наше общее тело, рывком поднявшись над кошмой. Оно зашарило слепо руками вокруг, будто потеряв что-то очень важное. И нас мгновенно втянуло обратно.

— Гнатка! — голос князя был сиплым, сдавленным.

— Тут, Слав! Чего? — откуда он взялся? Не было его в шатре миг назад!

— Настойки перцовой. И вина деревянного.

— Оно ж отрава! Может, полежишь ещё чуток тихонечко, да так и отойдёшь сам, чтоб мне греха-то на душу не брать? — он выглядел раздражённым и говорил сварливо, пытаясь сделать вид, что его отвлекли от чего-то очень важного, и что ему совсем не до ерунды. Но мы со Всеславом знали друга лучше всех. И видели, как он светился от счастья. И очень боялся сглазить.

— Неси, трепло! — со смехом просипел великий князь. И закашлялся. А из носа у него пошла кровь.

За плечи удержали Вар с Рысью. А рядом вдруг появился рыжий лис Эрекай, сидевший с остальными стариками вроде бы другом конце шатра. Он схватил левой рукой правую Всеславову, что дёрнулась было зажать ноздри или хоть утереться, а другой рванул себя за бороду. Но ожидаемого «трах-тибедо́х-тибедо́ха» не сказал. Вырвал три или четыре волосины, обмотал их вокруг княжьего ногтя на безымянном пальце, толкнул его несильно в лоб и просипел несколько непонятных слов.

— А-а-а, мать-то… Вот почему я не удивился, а? Ещё один колдун на мою голову, будто этих мало мне было, — скрывая изумление за привычным ворчанием, выдал Гнатка.

Но удивился не он один. Сюрпризом действия мокшанского старца оказались даже для меня. Но кровь из носа течь перестала. И это было главное.

Полоскать горло спиртом с чуточкой формалина — занятие на редкого любителя. Мы со Всеславом к таким себя отнести не могли. Нёбо, глотку, язык, всю слизистую жгло огнём. Но почему-то была твёрдая уверенность в том, что делать надо именно так. И когда со второго или третьего раза изо рта в подставленную кадушку полетели вместе с раствором мерзкие плёнки — убедились в этом. А когда следом, на пятый-шестой раз, потек гной и какие ошмётки, похожие на некротические ткани миндалин, я удивился ещё сильнее. Таких вариантов проведения тонзиллэктомии моя старая память не хранила. Известно, что удалять, как раньше говорили, «желёзки» умели ещё в незапамятные времена, но чтоб вовсе без вмешательства извне? Не считать же вмешательством толчок в лоб от старого мордовского лиса?

— Вот этим то же самое сделай, — услышали мы голос Лумая. Он протягивал небольшой кожаный бурдючок-фляжку.

Я глазами показал Вару, чтоб перелил в посуду поудобнее. И принюхался. Яркая жёлто-оранжевая жижа пахла облепихой, живицей и прополисом.

— Глото́к или два выпить нужно, — серый волк, оказывается, переводил слова старого медведя, который еле различался в полумраке за ним.

После двух небольших глотко́в удивился я и в третий раз. Потому что горло не болело вовсе. То есть вот прямо ни капельки!

— Продай состав снадобья, Пурга! — почти нормальным голосом обратился я к мерянскому старейшине.

— Он просит не обижать. Он подарит заповедную науку, покажет, как делать живой настой, — перевёл Лумай низкое, но, кажется, не злое рычание.

— О́жил! Мать моя вся в саже, опять не околел, чёрт ты проклятый! — Гната как отпустило. И он полез обниматься, колотить по плечам и спине, вопя что-то радостное.

Странно, но больше в шатре не заболел ни один. То ли здешняя разновидность дифтерии передавалась как-то иначе, то ли на нежарком воздухе походного шатра делалась не такой активной. То ли мы со Всеславом опять всласть позабавили Богов самостоятельно, и Те решили не перегружать концерта статистами и массовкой. Чудо? Пусть будет чудо. В любом случае повторять такие номера не было ни малейшего желания.

Сутки ещё пробыли на устье Талой. А после расстались со старейшинами и воинами. И безымянными матерью и ребёнком. Её имени тоже не поминали, Лумай коротко обмолвился, что знать имя чужой вдовы — плохая примета для ратника и охотника. Мы настаивать не стали, помня слова святейшего патриарха Всея Руси отца Ивана о том, что вместо чужого монастыря со своим уставом лучше идти прямиком к Сатане в задницу.

Обернувшись последний раз, сидя в креслице буерака, Всеслав заметил, как махнула ему рукой внучка медведя Пурги. Махнула, держа своей ладонью сыновью. Он сидел у неё на руках, замотанный подобием шарфа до самых глаз. Серых, похожих на Волькины и Юркины. Только у него было больше небесной синевы, чем живой летней зелени. И то, что лица его и матери были замотаны, не помешало уловить сходство картины с иконами во Святой Софии, Полоцкой ли, Киевской или Новгородской. За спинами верной волчьей стаи оставались мать и дитя. Спасённое Чародеем.