Воевода с митрополитом вышли проводить дорогих гостей за стены. Следом за ними, кажется, толпился весь город. Кроме тех, кто побежал на галереи-заборола, чтобы посмотреть за тем, как улетят по льду Двины княжьи воины на удивительных лодках, что мчали вверх по зимней по реке куда быстрее, чем под парусами летом вниз по течению.

Прощались недолго. Великий князь похвалил тестя за добрую службу, порадовался за город, которому так повезло с воеводой. Василь с митрополитом пожелали доброго пути. И Вар, гикнув по-степняцки, распахнул первым парус. Буер дрогнул, качнулся — и полетел.

Скорость и впрямь была немыслимой. Помня примерные, плюс-минус два-три лаптя́, расстояния между населёнными пунктами, которые точно измерять до сих пор никому и в голову не приходило, я прикинул. Без часов и карты, без курвиметра или хотя бы циркуля было, конечно, очень приблизительно. Но и по таким умозрительным расчётам выходило, что скорость этих корзинок на лыжах местами была под восемьдесят. А местами и над, то есть свыше. Но лукошки с полозьями упрямо отказывались рассыпаться, летели себе, поскрипывая и потрескивая. Северо-западный ветер, попадая в русло, устраивал там настоящую аэротрубу. Стая крылатых волков летела, поднимая клубы снежного крошева, которое позади нас высоко вскидывала злая старуха Вьюга, азартно хохоча́, будто подгоняя и подбадривая.

Сильнее всего ощущалась нехватка ма́сок, конечно. Или лыжных очков. Или хоть чего-нибудь прозрачного, чем можно было бы защититься от колючего снега, что влетал в лица́ на невероятной скорости. Но ни стекла, ни пластика у нас нужных не водилось. А очки из рыбьей кожи или кишок на просвет были так себе. Не на таких скоростях наощупь выруливать, конечно. Поэтому мчали щурясь. Смахивая иногда обледеневшие сосульками слёзы, что нарастали параллельно земле. То есть реке, которая из средневековой транспортной артерии превратилась в скоростную магистраль.

Встречавшиеся торговые караваны и санные поезда жались под высокий левый берег матушки-Двины. Попутные принимали правее, освобождая фарватер. Три штабных буера, время от времени меняясь, вели стаю за собой, продолжая пугать возниц и купцов. Но шапок больше никто не сшибал и коней воем не тревожил. Было уже не до того. Рейд вышел на тот темп, который признали предельным конструкторы и инструкторы. Стало уже не до баловства. Любой промах на такой скорости привёл бы к травмам или гибели, и изделия и экипажа. И не одного, завались буер в начале колонны. Но тут были Яновы и Гнатовы. А они не промахивались.

Ориентирами служили высокие вешки-прутья, закопчённые над пламенем костра. На снегу их получалось различать даже на полном скаку. А когда начало́ темнеть — стали попадаться такие же, но с горевшими тряпками наверху. Фенькины опыты с воском, скипидаром и земляным маслом привели к тому, что у нас появился состав, не гаснувший даже в метель. Правду сказать, и метель-то была лёгкая, как по заказу. Отчего Гнат регулярно косился на серые небеса с почтением, уважением и благодарностью.

Несколько пар саночек-буераков с разведкой ушли вперёд седмицу с лишним назад. Хоть и переживал Рысь, что парни финал пропустят. Но служба превыше всего, конечно. Они и наты́кали по пути вешек-ориентиров, они и поджигали их, или сами, или привлекая кого-то из местных, если рядом было жильё или выпадала удача увидать кого-то из встречных-поперечных. Ни один, как пото́м выяснилось, не отказал в помощи ближним людям самого́ великого князя. Особенно запомнился одинокий старый рыбак, что выскочил прямо из сугроба, наметённого на его тулуп. Сидел, знать, себе над луночкой, ловил рыбку, большую и маленькую, а как заслышал скрип снега и шелест полозьев — поднялся во весь богатырский рост возле дрожащего на ветру факела. Уже в потёмках. И чудом уцелел, потому что Всеслав успел крикнуть Яну в самый последний момент, когда арбалетный болт уже был нацелен хищным клювом в голову рыбака. Который подпрыгивал и орал: «Слава! Слава князю-батюшке!». Он, наверное, и вслед ещё блажил до тех пор, пока не охрип на морозе окончательно. Так и не узнав, что мог не пережить ни этой встречи, ни этой ночи, ни этой метели.

Когда снег начал лепить так, что установленные на носах фа́ры-фонари, большие глиняные светильники со стеклянным боком с одной стороны, перестали помогать, встали под левым берегом. Саночки ставили плотно, борт к борту, в несколько групп. Над мачтами, склонёнными наискосок, как говорили тут, или под сорок пять градусов, как привычно отмечал я, натянули по́логи, скрепляя их между собой хитрыми колечками с подвижной частью — карабинами. Буквально через четверть часа метель заметала длинные и широкие не то общинные дома, не то небывалых размеров вытянутые юрты, не то анга́ры, внутри которых горели костры, грелась еда и люди, и было тепло. Дым, выходивший в про́духи наверху, явно злил старуху-Вьюгу, что выла над крышами и за стенами, как целая стая голодных демонов. Но сытые и отогревшиеся нетопыри не обращали на неё никакого внимания, твёрдо уверенные в том, что с Чародеем им не страшны ни она, ни Сатана, ни сам Чернобог.

Утром Кондрат снова доложил о состоянии транспорта. Семь разболтавшихся стоек-опор заменили с вечера на новые. Старые починили за ночь. Готовы продолжать поход. Всеслав только крякнул, подивившись в который раз неожиданной стойкости наших ездовых лукошек. Но плотник, в роль главного конструктора вжившийся полностью, был в своих словах и людях уверен полностью.

Рысь отчитался, что у десяти ратников поморожены щёки, но не страшно, не до́черна, не до костей, и после получения начальственных кренделе́й они больше не станут забывать мазать морды гусиным жиром, как все прочие. Эта новость тоже порадовала. Ни простуженных, ни отравившихся, ни травмированных не было, а тот десяток помороженных я осмотрел сам и признал годными к дальнейшему прохождению строевой. То есть ездовой.

— А ну, прячь ха́ри в бо́роды! — скомандовал воевода зычно, на всю реку.

Она звалась Ка́сплей, в неё зашли со Двины ещё вчера. Впереди был тот самый канал, что торжественно открыл этим летом Глеб. И переход на Днепр дальше. Ещё в прошлую зиму пришлось бы тащиться по лесам-полям, по тем краям, где тянула свою лямку и песню про «Дубинушку» Шишкина ватага бурлаков. Теперь же путь, что летом, что сейчас, был прямым и ровным. А на Днепре, пожалуй, вполне могло получиться и коньковые полозья опробовать, по чистому льду. Он после ночной метели и здесь кое-где попадался, но по узкой и извилистой Каспле рисковать и не думали. Речка петляла так, что и на лыжах-то, на малой, не сравнимой со вчерашней, скоростью еле успевали в повороты попадать.

— Ниже шапки! Во́роты поднять! Кто забыл жиром намазаться — нос домой за пазухой привезёт! Завтра в Смоленске будем, там баня жаркая и девки толстые! Им безносые ни к чему! Ну, с Богом, черти!

И под хохот нетопырей и стрелков саночки стали сниматься с места. Гнат умел нащупать нужные струны, знал, как поддержать боевой дух в товарищах. На загляденье он был и воеводой и другом верным, кругом хорош, словом.

В одном только ошибся. До Смоленска мы долетели в тот же день.

Завидев высокий белый хвост снега за несущимися с невозможной, недопустимой, немыслимой скоростью чёрными точками под белыми пятнышками парусов, Смоленск забил во все колокола. И повалил на берег. Разведка, пролетавшая тут ранее, такого ажиотажа не вызвала — их саночки подкатили к городу почти впотьмах, заиндевелые нетопыри показали страже серебряную пластинку со знаком великого князя и тут же отправились в терем.

Руководил городом и окру́гой Роман Святославич, родной сын князя Черниговского и двоюродный брат Всеслава. До него, ещё совсем недавно, в прошлом году, до памятного финала первого Кубка по ледне и той не менее незабвенной беседы в подвале с дядей Всеволодом и Пахомом Полозом, руководителем группы ликвидаторов, в Смоленске сидел другой кузен Чародея. Владимир Всеволодович, по матушке — Мономах, а по документам — возможный претендент на должность великого базелевса Византийской империи. Он наверняка знал от покойной матери, как к таким претендентам относились на её давно покинутой Родине. Но и это не остановило молодого князя от рывка за кордон, едва стало известно о том, что его возлюбленный батюшка, интриган и клятвопреступник Всеволод, вместе с финалом Кубка по ледне встретил в Киеве и свой собственный. По последним сводкам из-за моря, сидел он где-то на дальней окраине Царьграда тише воды ниже травы и не отсвечивал.