— В каких? — печально уточнил Всеслав. Боясь, что ответ ему не понравится.

— Так во всех, — удивлённо сказал старший одного из двух малых отрядов, не понимая, отчего так вытягиваются лица у всех за столом. Рысь подхватил кувшин с морсом и выхлебал половину двумя глотками, облившись по пояс. Недопитое у него едва ли не вырвал патриарх, и облился почти так же.

Малый отряд, один из двух, шедший через Одер и Варяжское море, привёз свою часть груза. Оставив основную массу тяжёлого в Полоцке. До Киева доехали только сани с компактным, лёгким и очень дорогим янтарём. В количестве восьми штук.

Кузя выжил. Как — не имел ни малейшего представления даже я сам. Он узнавал сослуживцев, через неделю начал садиться на лавке, а через две — очень плохо, но ходить. Подволакивая правую ногу, и заправляя за пояс правую же руку, которая, кажется, начинала атрофироваться. Сохнуть, как тут говорили. Но он был жив и обстоятельством этим явно гордился. И всё то немногое доступное, что я рекомендовал ему из лечебной физкультуры, выполнял неукоснительно, как воинские тренировки. Говорил только по-прежнему плохо, заикаясь едва ли не до рвоты и судорог. Придумали со Свеном, что переживал за Кузьму, как за сына или крестника, что-то вроде школьной доски, небольшой, на которой можно было писа́ть углём, а обратная сторона её была привычно здесь навощённой. Стило, палочку для письма, пришлось делать толще обычного — левая рука после такой травмы и слушалась плохо, и дрожала сильно. Но он тренировался. Он по-прежнему хотел жить, даже потеряв каллиграфический талант и бо́льшую часть здоровья. Заполучив несколько очень тревожного вида шрамов на голове, которые пока и не думали скрывать еле отросшие волосы. В которых было больше половины седины.

С ним вместе часто выходила на прогулку вся группа долечивавшихся. Стёпку, мальчонку без руки, отправил к своим Буривой. Там им, в большом хозяйстве, и одна рука лишней не будет, ясное дело, а мальцу раздолье.

Бабе Любе натащили кудели едва ли не целый воз, и она полными днями пряла, негромко, но очень душевно напевая. И то, и другое выходило у одноногой старухи великолепно. Домнины «лебёдушки», усаживаясь в палате на лавки у окошка вокруг бабки в инвалидном кресле, помогали и прясть, и петь. Получалось у них так, что хоть билеты продавай. Ратники, даже Гнатовы, которых не брали мечи и стрелы, мороз и огонь, останавливались и забывали, кажется, куда шли до этого. Протяжные напевы брали за душу, не отпуская.

Через неделю с небольшим после прибытия отряда с севера уехали в санях к себе на юг половцы. Шарукан всё зазывал в гости, обещал такой праздник, что вся степь запомнит на всю жизнь. Когда сняли повязки с Аксулу, он, будь его воля, кажется, вообще не отходил бы от любимицы. А на Всеслава хан смотрел с каким-то чуть ли не священным трепетом. Бывший враг, спасший отца, первенца-сына и любимую дочку, совершенно точно стал другом и братом. И имелись все основания предполагать, что на этом дело не остановится. То, какими глазами смотрели друг на друга Ромка и Аксулу, позволяло рассчитывать на то, что Русь и Степь не только подружатся, но вскоре и породнятся, на самом высоком уровне. Когда у степной царевны чуть сильнее чёлка отрастёт. Я обрил перед операцией только лоб и виски́, сохранив основную массу её богатой соломенной гривы. Они с Дарёной и Домной придумали какую-то хитрую причёску, да так, что короткий ёжик вокруг быстро заживавшего шва был практически незаметен, если не присматриваться сильно.

Рома с Глебом в сопровождении полусотни Гнатовых поехали верхом, усилив охрану дорогого гостя и будущей невесты. И повезли с собой семь саней янтаря. Три — в подарок, четыре — на продажу и обмен. Солнечный камень пользовался бешеной популярностью у китайцев уже тогда, да и европейцы покупали его с большой охотой и очень задорого. А откуда он взялся у степняков в таком количестве, из людей хана не рассказал бы никто. Правду не рассказал, имеется в виду. Версия о богатом варяжском торговом караване, который, вот незадача, шёл-шёл к морю, да так и не добрался, придумалась сама собой и всем вполне понравилась. Такое в эту пору случалось сплошь и рядом.

От ятвягов пришли вести о том, что сводный отряд язычников встретил и сопровождает к Киеву группу нетопырей по Припяти. Эти двигались без захода в Полоцк, и, судя по донесению, тоже шли отнюдь не порожняком. Перед князем имела все шансы вот-вот встать серьёзнейшая проблема: «нема куда гро́ши девать». Но я почему-то был уверен, что Чародей что-нибудь придумает.

В части придумок он уже выбился с огромным отрывом в безусловного лидера среди изобретателей.

Всеславовка, которую по-прежнему считали чудодейственным лекарством, продавалась дорого. Настойки, число и состав которых постоянно увеличивал и улучшал Антоний, отец-настоятель Печорского монастыря, стоили и вовсе бешеных денег. Особенно та, что включала в перечень ингредиентов гриб-весёлку и ещё несколько трав и кореньев со сходными эффектами. Афродизиак, мягко говоря, получался сумасшедшей силы. Прознав об этом, возрастные и богатые, очень богатые товарищи из бояр и от крупного бизнеса начали обивать пороги обители с предложениями и просьбами, крайне настойчивыми и непривычно щедрыми, выкупить рецепт. Когда стало ясно, что за просьбами того и гляди последуют требования и прочие неприятные вещи вроде дыбы и иголок под ногти, Глеб выправил для Антония богатого и торжественного вида грамотку о том, что состав этой и других настоек выдумал самолично великий князь, и что делать и продавать их дозволял только и исключительно монахам обители, как лицам духовным и в искусстве творения снадобий подкованным. Всем желающим оспорить или позадавать вопросы в дополнение к тексту грамоты устно рекомендовалось без стеснения явиться по адресу: «Княжье подворье, самый высокий терем». И там позвать Гната Рысь — он, дескать, в курсе и всё разъяснит подробнее монахов. Интерес, как и следовало ожидать, а с ним и весь нездоровый промышленный шпионаж вокруг обители, сошли на нет очень быстро. Вроде как даже и без жертв. Но, зная Гнатку, поручиться не могу, конечно.

Не прошло и пяти месяцев с того времени, как мы с князем начали проживать по соседству, в одном теле, а дел было наворочено очень прилично. И если, опять же, чтоб не сглазить, отложить в сторону внешнюю политику и подрывную диверсионную деятельность, включавшую в себя пляски вприсядку на всех планах римского папы, вселенского патриарха и императора святой германской римской империи, получалось уже более чем достаточно.

Работала служба СЭС, санэпидемстанции, причём у народа уже никаких злости или непонимания не вызывала. Еженедельные сводки о новорожденных, доживших до месячного возраста, давали понять, что монастырские акушерки, как бы по-идиотски это не звучало, работали на «отлично». Это подтвердил даже Буривой.

У кого-то из его многочисленной родни ожидалось прибавление. Собирались пригласить Агафью, Грачёву жену, но она плотно «прописалась» в княжьем тереме, став одной из лучших учениц Чародея. Роженицу везли уже туда, на подворье, но малыш решил не ждать. Чудом, глухой ночью выехали саночки к воротам Лавры. Сторожа, не разобрав нервные крики мужа и стоны бабы, сориентировались визуально. Куда ещё можно отправить с таким-то пузом? К повитухам, ясно! Мальчонка родился здоровым, крепким. И к бабкам проторили дорожку другие семьи, ждавшие детишек. И то, что почти всех из новорожденных после этого окрестили, ни разу не расстраивало старого волхва.

— Вырастут — сами решат, где Богам молиться, в лесу или в Софии у отца Ивана. Главное — живыми да здоровыми в мир народились!

Он уважительно называл патриарха именно так, отцом Иваном. Поговаривали, они как-то засиделись ввечеру́ за всеславовкой и религиозными диспутами. Наутро оба были хмурыми и мятыми, и имели по приличному бланшу, у волхва — под правым глазом, у священника — под левым. Но с той поры отношение друг к другу у столпов веры как-то поменялось. И в дела окормления чужой паствы они, видимо, решили не лезть.