После памятной метели плотники быстро возвели на высоком месте что-то вроде каланчи: здоровенную башню, где постоянно дежурили наблюдатели. В каждом из городских «концов»-микрорайонов была похожая, но поменьше. Появилась и система оповещения. Сигналов было немного, и теперь днём и ночью жители могли получить помощь люди при пожаре, преступлении или болезни. У районных построек дежурила стража, монахи-лекари и добровольцы с баграми и бочкой. Если становилось понятно, что своих сил не доставало — сигнал передавали на каланчу, а оттуда уже били тревогу на весь город. По флажкам днём и огням ночью народ быстро наловчился понимать, что и где случилось, сбегаясь, иногда быстрее чрезвычайных служб. Несколько раз именно такие, бежавшие просто поглазеть, успевали задержать вора, а однажды даже целого убийцу. В общем, с появлением адаптированного под здешние реалии МЧС, вырос и уровень гражданской сознательности. А вот «Горгаз», «04», делать не стали. За неимением газа.
Свен и Фома, учредившие что-то вроде товарищества, уже торговали не только хоккейным, то есть ледняным инвентарём. Пошли в оборот и инвалидные кресла, и более удобные костыли, и даже хирургические наборы. Но их просто так было не приобрести — требовалось поручительство Русской Православной церкви, личная печать Буривоя или самого великого князя Киевского. С помощью этого бюрократического усложнения, придуманного Глебом и Гнатом, кстати, удалось выявить подозрительно заинтересовавшихся новинками. Троих. Двух латинян и одного поляка. Двое куда-то скоропостижно исчезли, а оставшийся лях, со слов Рыси, мог ещё пригодиться. Они же, Фома и Свен, два мужа двух шумных и скандальных раньше, а теперь солидных и непередаваемо важных жён-сестёр, снабжали требуемым хирургическим инвентарём княжье подворье и Лавру. И были этим не просто довольны, а горды и счастливы.
Словом, впёрся я со своими знаниями в добрый и милый, полный политических и религиозных распрей, одиннадцатый век нагло и не спросившись. Ну, как попал, так и впёрся, что ж поделать? Поэтому — спортивный маркетинг, диверсионная работа, хирургия, включая нейрохирургию. Поэтому спирт и порох. А уж когда удалось получить азотную кислоту и глицерин, ещё веселее стало. Гораздо.
Мы как-то смотрели со старшим сыном, когда он, кажется, что ли школу оканчивал, то ли на первых курсах учился, какой-то дурацкий и грустный фильм по его наводке. Хотел он моё мнение услышать. Там в корягу заколебавшийся работать не понятно кем и не понятно на кого парень встретил другого парня, полную себе противоположность: яркого шустрилу в модной красной курточке. И вместе они устроили что-то вроде секции дворового мордобоя. А потом и вовсе начали какую-то партизанскую работу против режима. Того самого, в котором оба и проживали. Дурь, в общем, дурацкая, редкостная. То, что оба они — один и тот же душевнобольной человек, я понял в первой трети фильма. Как и то, что методика приготовления того, что они там, в клубе, о котором нельзя говорить никогда, из жира, кислоты и опилок, у них там была, конечно, неправильная. Удачно вышло, что правильную сам я прекрасно помнил ещё с университета. И то, что для создания очень многих веществ не требовалось ни электромагнитов, ни вакуума, ни прочих синхрофазотронов.
В общем, новинок в одиннадцатом веке прибавилось значительно. В том числе крайне неожиданных для современников. Помимо упомянутых уже масляных светильников.
На восьмой день после проводов Ромы с Глебом вместе с будущей невестой старшего и Шарукана с Байгаром и прочей делегацией, ехали с Гнатом мимо торговой площади. Обедню отстояли, мудрыми мыслями отца Ивана насытились вполне, вот и выехали проветрить буйны головы. Думали выбраться за ворота и объехать город, раз или два. Но не вышло.
На площади готовились выступать заезжие скоморохи. О том, что точно не местные, говорило всё: и кибитка их, переставленная на полозья, явно больше пригодная к перемещению по дорогам, чем по снежной целине, и одёжка нездешняя, и даже музыкальные инструменты. У одного я даже большую лютню разглядел, вполне похожую на привычную мне гитару. Как-то, помнится, в институте увлекался и даже что-то умел, но потом забросил. Нельзя, чтобы у хирурга были мозоли на кончиках пальцев — чувствительность снижается, и иногда жизни может стоить тяга к музыке. Чужой жизни. А ещё у тощих и шустрых лицедеев, готовившихся поразить горожан чем-то новеньким и невиданным, были на диво сытые и дорогие лошади. До сих пор таких не бывало в Киеве, я, по крайней мере, не видел точно. Но и князь напрягся, хоть и совершенно неразличимо снаружи — понял это только я.
— Гнатка, покличь тихонько Алеся сюда. Задержимся чуть, глянем, что показывать станут, — о том, что Всеслав чем-то озадачен, не понял бы никто, даже Дарёна, наверное.
Гнат понял. Поднял руку над головой и, не сводя глаз с князя, передал что-то тремя-четырьмя жестами их тайного языка глухонемых. Который Чародей так и не изучил, кроме пяти-семи самых важных сочетаний, вроде «все ко мне», «прикрыть раненых», «взять тихо» и подобных. С дальнего края площади сразу же донёсся перестук копыт коня, что перешёл с шага на галоп, минуя рысь.
— Кони, Слав? — негромко и совершенно спокойно, сохраняя мимику, с какой я, пожалуй, сидел на совещаниях в райкомах и горздравах, спросил друг.
— И кони. И глаза. И перстни на двоих интересные. Не похоже ни на медь, ни даже на бронзу. Фамильные, разве? В любом случае, дорогие вещицы. Такие в диких краях напоказ носить — очень в себя верить. Давай-ка, друже, и Яновых десятка два по крышам рассади. Душа что-то не на месте, — точно так же, негромко, спокойно и с тем же подуставше-невозмутимым лицом проговорил Чародей. В том, что слышит его только старший разведчик, он был уверен. Оглядываться-осматриваться так, чтобы не привлекать внимание, в дружине умели все. Ну, Гнатовы точно все.
— Янкины на крышах с тех пор, как мы от Софии не направо, а налево свернули, — отозвался Рысь, и в его интонации проскочило что-то похожее на то, когда советуют не учить бабушек щи варить. — Думаешь, заваруха будет? Может, шугануть народ, да этих плясунов в погреба сложить, от греха? Там и поговорили бы. Вон, Сильвестр-то проникся вполне.
— Не знаю, Гнатка. Чую, что будет что-то, а вот плохое или хорошее — не могу понять пока, — потёр большим пальцем правую бровь князь. — Посмотрим представление. Послушаем Алеся. Твоих тут десятка три?
— Полсотни. Десятка три ещё будут вот-вот, — ровно ответил друг, обводя торжище прищуренными рысьими глазами. Которые, надо думать, своих узнавали гораздо лучше, чем князь. Тому, вроде как, померещилось три-четыре смутно знакомых фигуры и бороды. Но полсотни?
Сперва они пели. Я с изумлением узнал некоторые слова — язык был совершенно точно французский, но какой-то странный и по произношению, и по лексике. Сперва пели про какую-то битву у маленького или малого моста, прошедшую давным-давно, когда прекрасный город и его жителей хотели захватить и уничтожить дикие норманны. Тогда помогло слово Божие, вера во Христа и дружины каких-то тамошних графов и епископов. Потом спели про короля Филиппа, что ограбил итальянских торговцев, что везли через его земли какие-то сказочные богатства. Песенка была весёлая, говорилось там о том, что матерью короля была дама Анна из диких северных лесов далёкой земли «ля Рюси́», поэтому другого от Филиппа и ждать не следовало. Действо сопровождалось пляской кукол-марионеток над ширмой, что появилась над задней частью кибитки.
На ткань этой палатки-шатра, что окружала телегу и драпировала её заднюю часть, Рысь смотрел с привычным прищуром, за которым близкую смерть видел, наверное, только Всеслав. Князь знал, что если из-за той ткани вылетит арбалетный болт или стрела, то Гнат, будто случайно, ненавязчиво поставивший своего Булата на полкорпуса впереди, перехватить свистящую смерть успеет хоть мечом, хоть рукой, хоть зубами. Или грудью.
