Старый перс уехал из Полоцка на следующее утро. Увозя знания, в которые вряд ли до конца поверил сам. И в которых ему предстояло убедить своих великого визиря и султана. На прощание Всеслав подарил ему один из трактатов Авиценны, найденный в Лесином приданом, наследстве бабушки Мирославы. Текст перевели на русский, рисунки перенесла на бересту и бумагу сама княжна, поправляя кое-где, там, где средневековые познания анатомии оказывались совсем уж никудышными и далёкими от истины. Оригинал поехал к сиятельному Смелому Льву. В качестве жеста доброй воли. Одного из.

В письме, на довольно неплохой, а по местным меркам так и вовсе восхитительной и бесценной почти белой бумаге, великому сутлану сельджуков отправилось многое.

Там были описания подготовительных этапов, чертежи-схемы торговых путей, перечень необходимых товаров и списки того, чем была щедра́ Русь. Точнее, могла быть. В случае, если предложение великого князя будет рассмотрено и принято Смелым Львом Алп-Арсланом. От изложения планов до последнего отговаривали вчетвером патриарх, волхв и оба нетопыря. Всеслав убедительно пояснил, что даже если ромеи и умудрятся каким-то образом договориться с Венецией по поводу зерна, то оспу лечить за зиму не выучатся совершенно точно. А схема, которую брались исполнить Абрам с Моисеем и бесчисленным множеством их родичей и знакомых, крайне удачно рассыпанных по нужным Чародею местам, позволяла осуществить торговую блокаду Византии и без Контарини. Да, с сельджуками было бы значительно проще. Но можно было и без них. И даже уйди эти сов. секретные данные прямиком к Роману Диогену — планам бы это существенно не помешало. Чуть дольше, чуть больше потерь. Но империя должна была пасть.

В том, что достопочтенный Абу проникся душевной беседой до нужной глубины, у нас со Всеславом тоже сомнений не было. Прощался он, кланяясь так, как не пристало вельможе его уровня и человеку с его возрастом и опытом. И слова говорил на родном языке такие, какими обычно клянутся отцу или старшему в роду не подвести и выполнить поставленную задачу. Если я хоть что-то научился понимать в людях, даже восточных, за свою долгую прошлую жизнь, то звездочёт не должен был подвести. Он или найдёт способ убедить руководство в том, что ссориться с дикими и опасными русскими колдунами совершенно не следует, хотя бы до глубокой проработки, или придумает, как передать нам весть о том, что второго султана династии Сельджукидов наказал Аллах, лишив разума.

Но в том, что государством турков, персов и ещё нескольких десятков менее титульных народов управляют слабо адекватные граждане, я сомневался. То, чего они смогли достичь за сравнительно небольшой промежуток времени в контексте мировой истории, убеждало в обратном. Воевать и считать они умели точно. И то, и другое — вполне неплохо.

От северян вести приходили преимущественно хорошие, даже можно сказать: обнадёживавшие. В Янхольме вовсю работали мастерские, где ученики нашего чудо-плотника и кузнеца-металлурга ударно выдавали на-гора́ комплекты носового и кормового вооружения для драккаров и кнорров. Это надземная часть. Под землёй не менее стахановски трудились ученики наших молчаливых химиков под руководством одного из них.

На этот счёт тоже начался было на высоких тонах разговор со Ставром и Гнатом. Дескать, размещать такое сильно тайное, важное и страшное производство практически под самым боком у империи глупо и опасно. Уставший за день Всеслав просто нарычал на них обоих, напомнив, кто на кого работает, и дав понять предельно ясно, что это не обсуждение и не обмен мнениями, а приказ. А потом, смягчившись чуть, пояснил, что с каждой седмицей в дороге снаряды становились всё опаснее даже для своих, поэтому и производить их было логично ближе к месту планируемого применения. Как на Руяне-острове, в пещерах белых скал, по согласованию со Стоиславом. Или в Олешье, в устье Днепра. И там, и там химиков сторожили Гнатовы, при полной поддержке и всемерной помощи Яробоевых и Байгаровых. То, каким частым и цепким гребнем прошли оба этих воеводы по своим же дружинам и по населению после той истории с лихозубом на Всеславовом подворье в Полоцке, позволяло быть уверенным практически полностью: эти и впрямь одно дело делали.

Саксонцы, мягко говоря всерьёз обеспокоенные тем, что Любек выгорел дотла, оттянули войска южнее. За две недели провели лишь три вылазки в сторону вероятного размещения руянских морпехов. Все три группы обнаружились одним очень недобрым утром под стенами крепости. Отгруженными, что называется, внавал, без симметрии и гармонии, кусками. А когда сторожа́ подобрались к куче поближе, крестясь и громко шепча молитвы, она ещё и рванула, приведя и без того обеспокоенных саксов в состояние истерики. То, что в каждой из отправленных групп не доставало по одному-двум воинам, старши́н и десятников, разбираться как-то не стали. А Яробой, что командовал операцией, узнал от тех имперских солдат много занимательного. В частности о том, когда и где собирались провозить особо тайный груз для Адальберта, архиепископа Гамбурга и Бремена, фактического властелина и куратора всех католиков Швеции, Дании и Норвегии. Среди инструкторов-нетопырей, что обучали союзников основам средневековой артиллерии и минно-взрывному делу нашлись те, кто принимал деятельное участие в самых первых вылазках русов на вражескую тогда территорию за зипунами. Они щедро поделились и этим опытом. И вместо Бремена посылка ушла на Руян, а оттуда в Полоцк. Огорчив тем самым архиепископа, и без того пребывавшего в расстроенных чувствах, едва ли не до инсульта. Точный диагноз поставить было затруднительно и вряд ли имело смысл, но, как говорили, перекосило святейшего знатно, без слёз не взглянешь.

Осень вступала, как напишет, вероятно, в возможном будущем классик, в свои права. Всё чаще тянуло по утрам дымком печных труб, тем самым живым, людским, русским духом, какой бывает так непередаваемо приятно учуять после долгой прогулки по осеннему или уже зимнему лесу. Особенно если заблудишься чуть, покружишь в ельничке, удивляясь, как это умудрился в двух шагах от тропинки её потерять из виду.

У меня пару раз бывало такое, помню. Один раз вышел на сигнал машины. Жена устала ждать, пока я соберу все грибы, и пару раз нажала на клаксон. Мобильных телефонов у нас тогда ещё не появилось, а шума проезжавших по гравийке машин я в лесу почему-то не слышал. Второй раз мы были с ней вместе. Часа три кружили, выходя на одну и ту же старую ёлку с обломанной вершиной. Начинало темнеть, жена волновалась, хоть и не подавала виду. Я предложил, больше в шутку, сделать так, как учила меня давным-давно мама: натянуть куртку, вывернув наизнанку, задом наперёд. Она говорила тогда, тоже, кажется, в шутку, что лешак посмеётся над убогим, да и отпустит. Через минут десять вышли к полю за деревней. Но куртки сняли и вывернули обратно, только когда уже дома́ увидели. Тогда ранняя осень была, теплее ещё, светало раньше, темнело позже.

Думал я об этом, сидя снова на крыше княжьего терема. На этот раз — на самом коньке, откуда вид открывался на весь Полоцк, который, если со Всеславовой памятью прежней сравнивать, разросся уже больше, чем впятеро.

С севера, с Поло́ты, доносились мерные удары. Те франкские мастера, что научили наших класть «каталонские горны», почтенных прадедушек мартенов и доменных печей, поделились и секретом водяного молота. Теперь ку́зни работали круглосуточно, вода не уставала поднимать и опускать здоровенные железяки.

Пилораму, которая из нового, сваренного Свеном, железа получила зубастые полотна, которые, кажется, вовсе не тупились по сравнению с первыми плохонькими образцами, «заводили» только на свету́. Не от того, что визг пил мешал спать — ни огромных дисков фрезы, ни электричества в нужных объёмах, ни бензина-солярки, как и двигателей для них, у нас пока не было. Но при работе впотьмах, как учила леденящая душу техника безопасности, катастрофически рос травматизм на производстве. И если дисковые пи́лы моего времени отмахивали с одинаковой лёгкостью пальцы, ру́ки и но́ги, вжик — и нету, то эти больше рвали и жевали. Одного бедолагу примчали под колокольный набат на «скорой неотложной» лошади. Белый от боли, мокрый от пота, он вынул из-за пазухи ладонь. Правую. Левой. Культя на уровне правого локтя, обмотанная тряпкой, хорошо хоть чистой, того и гляди должна была начать капать красным на пол, несмотря на то, что накручено там было прилично.