Всеслав взял свиток, пробежал глазами.

— Евдокия, императрица. Его жена. — Князь поднял глаза. — Он правда готов отдать и её?

— Она готовила его убийство, — отвёл взгляд старый воин. — Передала яд через виночерпия. Роман узнал. Он не простит.

Всеслав сложил свиток, отложил левее.

— Хорошо, — сказал он. — Я выслушаю Дук через неделю, когда доберётся их посольство.

— Всеслав… — Никифор поднял голову, и голос его стал глуше. — Роман просит одного. Лекарства. Там люди умирают. Каждый день — сотни. Если ты дашь лекарство сейчас, Роман докажет народу, что он спас империю, договорившись с тобой. Это укрепит его власть.

Всеслав посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы всё-таки хитры, ромеи. Но правы. — Он повернулся к сыну. — Глеб, надо отправлять привитых из Полоцка-Задунайского и от иберийцев. Пусть начинают работать.

И продолжил, повернувшись к воину-дипломату.

— Придумай, как составить послание Роману, чтобы он понял и принял его, чтобы был уверен в том, что писано оно твоей рукой и по доброй воле. Оно окажется в вашем Большом дворце дней через пять-шесть. Ещё неделя уйдёт там у вас на всякую эту сутолоку и беготню с пергаментами. На десятый день, начиная с этого, границы империи пересекут мои люди с лекарством и знаниями о том, как избежать распространения эпидемии, — Чародей говорил невероятные вещи так, что сомневаться в них не выходило при всём желании. Пять дней до Константинополя…

— Передашь Роману: я принимаю предложение. Но с условиями. Первое: Дуки будут преданы публичному суду за измену. Второе: Роман остается императором, Михаил станет соправителем, кесарем. Ему шестнадцать — пусть учится править под присмотром воина.

— Почему Михаил? — удивился доместик. — Он же сын Евдокии, Дуки и его родня.

— Потому что лишней крови не хочу. Пусть эти ваши Дуки сами между собой грызутся, если им так охота. Но народ, зная, что кесарь империи по-прежнему из их династии, не пойдёт за ними. И против воинов Романа тоже не пойдёт. Я уверяю тебя, заботы найдутся для всех и каждого. А для тех, кто будет против — найдутся ды́ба, суд и плаха.

— Ловко придумано, — помолчав, проговорил Никифор.

— Спасибо, я знаю, — впервые улыбнулся Всеслав. — Ты бы поразился, узнав, сколько времени и какие умы бились над этой задачей.

За спиной его расплылся в улыбке воевода. И посланник императора понял, что зря вчера грешил на патриарха. Людоедом в этой стае был не он. Или не только он.

Всеслав протянул руку через стол. Вриенний пожал — крепко, по-воински.

— Роман поступил правильно, выбрав честь и жизни людей, а не власть и золото. За это я его уважаю, это по-нашему. И поэтому я помогу. — Всеслав отпустил руку.

— Ты решил? — спросила Дарёна тихо. Юрка только-только перестал хныкать и возиться в люльке.

— Решил, радость моя, — ответил Всеслав. — Пусть Роман будет императором. Дуки — в монастырях. Или в могилах. Михаил — соправителем. Византия — мирной и союзной.

— А второе посольство, третье?

— Выгоню, — Чародей усмехнулся. — С позором. Пусть знают, что на Руси не торгуются с предателями и изменниками. И ищут дураков в другом месте. Или в зеркале.

Жена обняла его за плечи.

— Ты строишь что-то большое, сокол ясный — сказала она. — Больше, чем Русь и Византия.

— Мир, Дара-Дарёна. Мы строим мир. Где не будет войн, хотя бы некоторое время, потому что власть будет у тех, у кого достанет ума понять, что воевать глупо и очень накладно. Особенно с нами. Зато будут общие законы, торговля и дороги. Где люди не будут умирать от множества болезней, потому что будут вакцины. Где императоры перестанут убивать целые народы для того, чтобы выяснить, кто же из них сильнее и богаче. — Он обнял жену крепче. — Я построю этот мир, даже если мне придется окончательно доломать старый.

Она поцеловала его в щеку.

— Я верю, милый мой. — сказала она. И вдруг хихикнула совсем по-девчоночьи, — Ты помнишь глаза Никифора, когда он увидел во дворе Генриха с клюшкой?

— Помню, конечно. Такое поди забудь! Тайный посланник одной империи напоролся на целого императора другой. На дворе у тестя какого-то дикого князя диких русов, — хмыкнул Чародей довольно.

— Не какого-то, а самого мудрого, доброго, смелого, честного… и любимого, — раздался шепот в темноте.

А я опять оказался на коньке крыши. На этот раз Витебского терема воеводы Василя.

Он видел вблизи лихозубов, и не раз. Видел ромеев, булгар и половцев в ассортименте, ещё до того, как после тех двух чудесных спасений на Почайне мы с ними перестали убивать друг дружку. Можно было утверждать со всей уверенностью: великокняжеский воевода Гнат по прозванию Рысь не боялся никого, ни живых, ни мёртвых. Но к такому ни его, ни нас с Вратиславом жизнь не готовила.

Два воеводы, два Рыси смотрели друг на друга не моргая. И по тому, как скользнула к чересседельной суме́ рука одного из них, того, кто был с нашей стороны этой судьбоносной встречи, неожиданный излишек-перебор должен был пропа́сть вот-вот.

— Замерли оба! — рыкнул Чародей. Глядя на Гнатку, потому что за чешского короля переживал меньше. Тот уже перестал поскуливать и только судорожно, рывками втягивал в себя морозный воздух.

— Это чего за бесовство, княже⁈ — ровно с той же самой интонацией прорычал в ответ воевода.

— Это мы сейчас узнаем, если ты руку от ножей уберёшь и послушаешь меня, как велит твоя клятва!

Руки друга детства медленно оказались на виду. В каждой между пальцев было зажато по три швырковых ножа. Ого, а про те, за пазухой-то, Всеслав и позабыл в суете. Гнат осторожно сложил полоски железа одну к другой и показательно на вытянутой левой ладони передал великому князю. Очень медленно. За этим движением смотрели все четверо оппонентов и все «броненосцы-кавалеристы» за ними.

— Очень славно, друже, что никто другой вместо тебя не направился. Ставр тот же. Тот, как пить дать, уже сиганул бы с седла прямо, да давай гло́тки рвать всем вдоль и поперёк, ухарей старый, — неспешно начал Чародей, переводя взгляд на замерших конными статуями имперцев. Которые, по лицам судя, ни черта не понимали в происходящем, и дрожащий от напряжения перевод Магнуса им в этом помогать будто бы и не собирался.

— И не говори, — Гнат медленно склонил голову поочерёдно то к одному плечу, то к другому, да так, что хруст позвонков разлетелся надо льдом. Заставив многих вздрогнуть или ахнуть, как Вратислава. — Лютый дед, сам его боюсь.

— Вот-вот. А Гарасим? Или Хаген, упаси Боги? Они б нам враз всю встречу в проводы превратили, не дав «здрасьте» сказать гостям, — так же неторопливо продолжал Всеслав, внутренне очень порадовавшись тому, как быстро взял себя в руки друг. Одного себя, не обоих сразу.

— Так-то если посмотреть, у нас в дружине приличных людей, кроме нас с тобой, и нету ни одного, — с тяжким вздохом и кивком согласился совершенно нормальным голосом Гнат. — А это только у нас так, или во всех ближних ратях у королей да императоров то же самое?

— Про всех не скажу, — Всеслав говорил, глядя на того, второго, зеркального воеводу. Который слушал всю эту ахинею не с ужасом, как германцы, а с тщательно скрываемым интересом. Как бы даже не профессиональным.

— Но мастаки да у́хари там попадаются такие, что нам и не снилось. Мы-то народ простой: или под лёд всех разом, или тех, кто посмелее, сперва в куски порвём. А вот так, чтоб личину чью-то накинуть, да ловко на диво, чтоб и с двух шагов не отличить — это нет. Я уж не знаю, Роже́, кому и сколько ты проспорил в этот раз, но, пожалуй, готов долг твой закрыть. Потешил ты нас с воеводой, крепко потешил.

Рысь начал выдыхать было, но та буква, к которой тот выдох стартовал, заставила великого князя резко повернуться к нему. И друг, хоть и с явным сожалением, всей фразы не произнёс, ограничившись долгой «с-с-с-с-с», перешедшей под конец во вполне себе лихозубово шипение. Зато удивили франкский тёткин барон и германский император.