— Точно говоришь, гость дорогой. Он и Полоцк стеречь таких же оставил, — попробовал в первый раз донести до ярла разумную мысль Витень.

— Каких же? Выживших из ума старых убийц, что народу сгубили столько, сколько у меня волос в бороде нет⁈ — взвился тот. Мысль не донеслась.

— За покоем стольного града следят люди верные. Старшим над ними — Лют. Я знаком с ним. Если он сказал: «сидите дома, мы справимся сами», это одно только значит. Что дома надо сидеть. Непременно. Обязательно.

— Лют? Люта помню. Справный воин, достойный. А откуда эта падаль-то полезла? Расскажи хоть, чего сам знаешь, а то…

При помощи далёкого и незримого сотника Гнатовых, загадочного и страшного Люта, Хаген успокоился как по волшебству. И они пошли, обнявшись, потому что ноги после поездки ярла слушались неохотно, к постоялому двору, тому самому, где ярл в прошлом году сломал стол. Завидев над входом толстую доску столешницы, как бы не ту самую, сломанную пополам, и прочитав название «Сила Тысячи Черепов», Рыжебородый расцвёл. И разговор пошёл куда осмысленнее.

Датчане примчали на следующий день. Норвеги — через один. К этому времени долетели и свежие вести от Полоцка.

Читал Витень, на правах адресата. Но вслух.

«Осада снята, Полоцку нет урона и вреда, живы-здоровы все, от семьи Чародеевой до последнего с выселок пастуха. Бдите на западных морских вратах, и пуще глаза сторожитесь лихозубов и слуг их, татей клеймённых, а равно как и заразы разной, описанной ранее. Князя ждём к концу лютеня — началу сакавика*».

* Лю́тень, сакави́к — древние названия месяцев, февраля и марта.

Слушали внимательно. И даже после, когда крепостной старшина хлебал морс, непривычный к исполнению таких радиоспектаклей на такую публику, молчали. Только многие себе тоже попить налили. Тут на столе черничный стоял, не было брусничного, Всеславова.

— Вон, стало быть, как выходит, — проговорил Харальд Свенссон, наследник датской короны.

От Свена приехал старший сын. Тот, которого при глубоко личных беседах конунг порицал и выпытывал у Всеслава, как тот ухитрился воспитать таких со́колов, как Роман и Глеб. Тот, что проводил времени поровну между гулянками и песнопениями в храмах нового Бога, отнимая его у воинской и любой прочей науки. И в церкви-то ходил только потому, что там было весело: красиво, всё блестело, и люди пели непонятные слова. Но после возвращения отца из похода к берегам бриттов и англов, парня как подменили. Не то слово ему волшебное отец сказал, не то от Чародея передал пару ласковых. Но теперь наследник датской короны уже был мало похож на себя же самого ещё годом раньше. И доспех ему в брюхе почти не был мал. Ну, почти.

— Так и выходит, да, — задумчиво протянул прибывший позже всех Олав. — Отстоял город, не будучи в нём. Думаю, его новый поход нас удивит так, как и прежний не удивлял.

— Надо в Полоцк мчать! — рубанул Хаген, привычно горячась.

Если бы Кондрат увидел то, на чём приехал ярл в Юрьев-Русский, то, пожалуй, непременно полез бы в драку. «Хрустнуло», как очень мягко сообщил Рыжебородый, там практически всё, а «починили» оставшееся так, что лучше было бы сжечь от греха, наверное.

— Подождём пару дней, гости дорогие, весте́й новых. Коли к концу седмицы не будет — сами уж решайте. Мне Лют велел тут сторожиться, я его ослушаться не могу, не хочу и не буду. Он допрежь Гната Рыси воеводой был, ещё Всеславову батюшке, покойнику, служил верой и правдой, — проговорил Витень.

Разорись хоть все до единого властители, короли, конунги и хёвдинги мира о необходимости мчаться куда-то и кого-то спасать — он бы и с места не сошёл. Это было ясно, как день. Матёрый старшина Лют верил и служил на совесть своему лучшему ученику, сироте, что раньше часто шипел по-рысьиному, прежде чем броситься в драку. И второму лучшему. Тому, с серо-зелёными глазами, который с самого детства как-то ухитрялся выводить так, что драка заканчивалась сама собой. Витень безоговорочно верил им троим, а ещё отцу Ивану и Буривою, чьи метки тоже стояли на шёлковой ленточке послания. Это означало, что духовные владыки слова воина полностью подтверждали и при написании присутствовали лично. Значит, были живы и здоровы.

Они дождались отведённого Витенем срока. За это время успев многое по делам торговым.

У каждого народа в Юрьеве-Русском была слобода, где всё велось точно так, как у них дома. Это поражало вновь прибывших. Это заставляло гордиться горожан. И задумываться, как и в тот раз, властителей союзных земель. Которые жили в привычных домах, ели привычную пищу. Но могли, выйдя за ворота подворья, зайти в такой же дом норвега, шведа, датчанина, степняка или бритта. Или руса. Там было гораздо лучше, если уж не врать. Но ни единая живая душа ни в одном из русских городов тем не кичилась и не выставляла перед гостями то, что у русов и стол богаче, и одёжа наряднее, и охрана злее. Расчёт был на то, что к нам дураки в гости не ходят, сами всё поймут. И либо выучатся да науки-придумки домой заберут, либо князя-батюшку попросят обучить, как уже бывало не раз.

К концу седмицы пришли вести, в которых не было ни слова тревоги или опасения. Но было несколько слов непонимания. Говорилось о том, что батюшка-князь покорил какие-то зе́мли на востоке и махнул в запа́ле куда-то на юг. А к Полоцку тем временем мчали по бескрайним снега́м лучшие ра́ти ляхов и чехов. Получившие, как и северяне, ранее известия о том, что город и семья брата Всеслава в осаде.

Это и определило развитие дальнейших событий.

— Он домой вернётся, а там — мы. Удивится, наверное. Но пьянка будет, как он говорит, грандио-о-озная! — уверял всех Хаген, грузясь на сани до Полоцка. Одни из нескольких десятков таких же. Буерака ему Витень так и не отдал.

Родной город на следующий день встречал князя с дружиной, привычно высыпав за стены почти в полном составе. С высоты, с тех самых стен и башен, которых стало не в два ли раза больше, орали стражники, которым пост оставлять не велел долг и старши́ны. Буераки по широкому и чистому Двинскому руслу, укрытому толстым льдом, ехали медленно, хрустя и скрипя стопорами позади, мешавшими набирать ненужную сейчас скорость. Размеренно шли, чтоб успел люд честной выстроиться ладом на берегу, подготовиться ко встрече. Высокий помост, вроде того, на каком встречали их не так давно из похода заморского, был украшен лентами и еловыми лапами.

«По весне же?» — удивился Всеслав, услышав-почуяв в моей памяти моё сравнение с Новым годом.

«У нас первого января праздновали, в начале сту́деня-про́синца» — ответил я, найдя нужные определения в его воспоминаниях. Где год наступал в марте, когда Солнце и тепло побеждали в очередной раз Мару-Марьяну и Карачуна-Мороза, отправляя их на отдых до следующей зимы.

Когда «штабные» буераки замерли возле помоста, вкатив накатом по пологому подъёму взвоза, в Святой Софии Полоцкой зазвонили колокола. И тут же подключились к ним какие-то новые, каких доселе не слышали те, кто ушёл с Чародеем на восток. Народ в саночках озирался, ища источники звука. И находя. На высоких белых колоколенках выселок, что за Полотой, что здесь, с восточной стороны, что за рекой, на южном берегу, пели на разные голоса новые бронзовые символы веры и единства. Те, что собирали народ что на сечу, что на праздник. А фоном к ним звучали удары по дубовым би́лам — здоровенным плахам морёного дуба, висевшим на древних дерева́х в лесах по окру́ге. Этими звуками собирались к великим деревьям наши предки сотни и тысячи лет тому назад, когда бронзовых колоколов и духу не было. И это было потрясающе. Звонкий «Новгородский Язык» задавал тон, густо и как-то значительно, весомо. Его поддерживали малые колокольцы Софии. А уже им вторили с четырёх сторон новые и несказанно старые голоса. Певшие ту же самую песнь приветствия и возвращения, которая звучала одновременно и весело и торжественно, как никогда прежде. В толпе появились улыбки.