«Верно говорят: вечно можно глядеть на бегущую воду и горящий огонь», — задумчиво проговорил Всеслав.

«У нас говорили — и на то, как другие работают. Полный набор у нас, выходит» — отозвался я.

И улыбнулись мы оба, и ду́шами, и телом. Искренне радуясь редким минутам отдыха, когда не нужно было ничего делать, решать, бежать, рубить или спасать. Кто бы что ни говорил, но умение находить счастье в мелочах и радоваться самым простым вещам — великое и полезное качество, не всякому доступное.

В большом зале постоялого двора дым стоял коромыслом. Рёв, крики, хохот, музыка, мужские и женские голоса, и всё сразу. Северяне будто в отпуск выехали по системе «всё включено», и им впервые в жизни не требовалось не только ни за что платить, но и не надо было никого убивать для этого. И они наслаждались каждой минутой, чаркой и девкой, будто не из гостей великого князя домой возвращались, а дорвались до богатого города после долгого и трудного морского перехода.

— Бог в помощь! — раскатился над залом чей-то смутно знакомый голос.

Он будто секирой обрубил все разговоры разом, только дудка скоморошья в углу пискнула напоследок жалобно и тревожно. На вошедшего внимательно уставились три северных короля, хоть двоим из них это удалось и не сразу. Одному мешали две девки, сидевшие на коленях, а второму — пара жбанов здешнего вымороженного пива, почти уж было уложившие спать рыжебородого шведа. Но Хаген Тысяча Черепов был не из слабаков.

— Рысь, дружище! — заревел он, порываясь встать, но сразу понял, что не стоило. — Иди к нам! Тут варят такое пиво, что и косатку с ног свалит!

— У косаток нету ног, Хаген. Как и у тебя, я гляжу, — ответил Гнат, подходя и обнимаясь с боевым товарищем.

— А где же твой князь, воевода? — Свен Эстридсон на напитки так не налегал, поэтому и говорил разборчивее, и вопросы задавал серьёзнее. — И живы ли те наши воины, что клялись не пропустить сюда ни единой живой души, чтоб не мешать нам праздновать?

— Чего им сделается-то? Как стояли, так и стоя́т. А князь-батюшка должен уж был появиться, — развёл руками Гнат. — А-а-а, да вот же он!

С этим криком он ткнул пальцем в очаг, где, как все повернувшиеся заметили, никого, кроме основательно траченного кабана на вертеле, не было.

— На себя посмотри, тоже мне! — раздалось недовольно из-за спин королей.

Обернувшись одинаковыми рывками, от которого едва не свалился с лавки рыжебородый, северные вожди уставились на Всеслава. С двумя его ручными волка́ми-людоедами по обе стороны, русоволосым и светло-седым, с мордой, будто из лоскутов сшитой. Которых ещё мгновение назад здесь не стояло.

Половина викингов похваталась за ножи, вторая — за обереги на груди.

— Ловко! — похвалил Чародея Олаф, согнав-таки растрёпанных девок с колен. — И ты эдак в любой дом попасть можешь?

— Ну, почти, — уклончиво ответил великий князь русов, пожимая протянутые руки и обнимаясь с союзниками. — Рад, что застал вас здесь живыми и почти здоровыми.

Последняя ремарка относилась к Хагену, что безуспешно пытался вербализировать какую-то мысль, но та, негодяйка, явно была слишком сложной.

— А были опасения? — насторожился Свен. — Тут, на твоей земле?

— После той падлы, что так ловко располовинил друг Хаген Тысяча Черепов, поймал я ещё одну гадину. Прямо на дворе своём. Теперь вот решил к ним в гости заявиться да попросить, чтоб больше не делали так никогда. Или сделать так, чтоб не́кому там стало, — серьёзно ответил Всеслав. И к концу фразы тон его снова стал неживым.

— Помощь нужна? — спросил Олаф тут же.

— Есть пара мыслишек. Обсудить с вами хочу. Часть из них твоей, Свен, земли касается, без твоего ведома ничего делать не стану, как и договаривались тогда во Владимире Волынском.

— Опять Александрову Падь учинять будешь? — с хищной улыбкой-оскалом уточнил датчанин.

— Опять буду, — согласно кивнул Чародей с видом горького, но не очень искреннего сожаления.

— Я в деле! — эта мысль, как более простая, Хагену удалась почти без запинки.

— А на моих зе́млях и в моих во́дах что надумал? — прищурился Свен.

— Надумаем мы вместе. И сладим только в том случае, если сговоримся. Но в накладе точно не останешься! — уверенно ответил Всеслав.

— Трудно с тобой… спорить, — улыбнулся уже гораздо теплее предыдущего оскала датский король. — Мы вот тут неделю гадали, на какой год из обещанных семи́ вы с сыном позабудете обещание своё. С Генрихом старшим был у меня уговор по южному приграничью. Он на второй год начисто про золото запамятовал.

— И чего нагадали? — с интересом спросил Чародей, усаживаясь наконец рядом.

— Решили, что за эти семь лет ты не только сло́ва своего не нарушишь, но и ещё несколько раз нас удивишь своей щедростью. Признайся, ты золотую жилу на Руси нашёл?

— Нашёл, — кивнул великий князь. — И не только на Руси. Люди, Свен. Люди — вот моё золото. И всех дел-то, что не мешать им любимым делом заниматься. Помочь посильно самую малость. И вот они уже города возводят, торговлишку ведут, диковины всякие выдумывают.

— Малость… Знаем мы твои «малости». В твоих расчётах меньше пяти пудов золота и не бывает никогда, поди? — с притворным старческим брюзжанием и скепсисом проворчал датчанин.

— Бывает. Там много чего бывает. Хочешь, расскажу, как можно одно и то же два раза продать? — этим вопросом Всеслав заметно озадачил и заинтриговал всех трёх королей разом.

Про то, чтоб в каждом постоялом дворе были хитрые ходы, какими можно, приди нужда, проникнуть внутрь незаметно, придумал Кондрат, когда планировали строительство нового города на побережье. Не поленился он и добраться лично до той комсомольской стройки, да там и остался, помогая и обучая коллег.

Короли, узнав о таком простом и скучном объяснении Чародейского появления, хмыкнули одинаково. И, надо полагать, отложили в памяти не только то, что закладывать постоялые дворы с харчевнями самим оказывалось гораздо выгоднее, чем собирать по́дати с владельцев, но и схему постройки с такими удачными неприметными дверками. Но речь шла, понятное дело, не только о деревянном зодчестве и микроэкономике.

Лишних из зала северяне шуганули, не стесняясь в выражениях, велев прихватить с собой баб и спавших. Когда стало значительно свободнее, зашёл с улицы Крут Гривенич, отвечавший снаружи за отвлекающий манёвр и пустячную болтовню со стражниками на дворе. Остались только вожди и воеводы. И пошёл разговор о главном.

— Сомнительно как-то это, — почесав щёку, признался Свен. — Сидят себе спокойно, ну, бегают лодки от них туда-сюда, ну, торгуют помаленьку. Не слыхал я худого, вроде, про них.

— Потому и не слыхал, — согласился Всеслав, — что по торговле У́вэ у тебя старший. Те, кому я склонен верить, говорят, что тот У́вэ каждый месяц получает от Хольстенов сотню марок. Второй год. Не примечал ли странного за ним?

Датский король нахмурился было, но сомнение на лице его скоро сменила злость. И не на русского князя.

— Собачий сын, а говорил мне, что в рост серебро даёт! Что два его зятя-торгаша с фризами да латгалами сговорились напрямую работать, с того и разжились! А сам, тварь такая, уже год как в дружинный дом еле-еле бо́ком влазит. И глаз другой стал у него, верно.

— Я, Свен, троих вы́тропил по тем следам, что от последнего лихозуба вы́знал. Каждый с руки ел, кланялся да добрые слова говорил. Лет десять их знал, не меньше. Мало приятного в том, чтоб такие новости узнавать, брат. Но от нужника́ отворачиваться и делать вид, что несёт от него не дерьмом, а фиалками, я позволить себе не могу, — спокойно ответил аж покрасневшему от ярости датчанину Всеслав. — Это как нарыв, ве́ред на пальце. Упустишь время — и от простой царапины без того пальца останешься. Ещё промедлишь — придётся и руку отнять. А коли совсем уж запустить — то и весь целиком сгинешь. От простой царапины, повторю.