Голос, каким был задан вопрос, не оставлял сомнений: смерть стояла не за спиной, не витала где-то рядом. Она смотрела прямо в глаза. В самую душу заглядывала. И её пустые провалы глазниц сейчас скрывались вот за этими, серо-зелёными, с ярким жёлтым солнечным ободком вокруг зрачка.

Безногий смотрел в них. Мы смотрели на него. И прямо физически чувствовали его напряжение и боль.

— На Аркону напали. Тишком, малым числом, тайно. Яробой зарубил лихозуба на дворе у Крута. Сам погиб.

— Что⁈

На этот раз голосов было больше. Кроме Всеслава и меня от вскрика не удержались Рысь, Янко и даже Вар.

— Они отбились. Волхвы как-то подсобили, там, говорят, тоже чего-то горело и грохало у них. Совет Семерых затворился в белых скалах. Крут подхватился и рванул к нам. С дороги, с Юрьева-Русского, северянам вести подал, чтоб сторожились-береглись. Полоцк, как они пришли, закрыл ворота, как при осаде.

Шерсть под шапкой и одеждой поднималась дыбом и, кажется, начинала искрить, как бывает, когда впотьмах снимаешь один за другим шерстяные свитера с термобелья. Когда потом проскакивают между пальцами и железом яркие синие искры, чего ни коснись. Всеслав глубоко вздохнул, разведя плечи, в надежде, что холодный воздух остудит голову. Но ткнулся правым плечом в жёсткую броню Вара, что стоял спина к спине. Металлический звук, с каким соприкоснулись кольчуги, напомнил щелчок затвора. В том, чтобы слышать такие за спиной, не было ни удовольствия, ни успокоения.

— Роман с Глебом остановили производства. Всех мастеров с семьями под охраной привезли за городские стены. Торговый народец на выселки, за Поло́ту пришлось переселить, — продолжал рубить по живому безногий. — Добро хоть, горожане, люд Полоцкий, к сердцу близко беду приняли. Руян-гостей да мастеров всех разобрали по домам. Наладились обходить улицы по ночам с фонарями, со стражей городской спелись. Троих чертей с клеймами на пятках, кто отказался в порту да на воротах сапоги снимать, сами раздели-разули. Сами и страже сдали. Ну, что осталось там…

Да, вольный Полоцк, как дед и отец учили Всеслава, был мирным и терпеливым до поры. Когда угроза касалась родных, пропадало всё долготерпение. Разные люди на Руси жили, кто поспокойнее, кто наоборот шумный, бестолковый даже, вроде бы. Но случись беда — плечом к плечу становились и ломали хребты кому угодно, от княжьих дружин до степных орд, северных ватаг и западных полчищ. Что в этом времени, что в любом другом.

— Дома ладно всё, княже. Матушке-княгине и сынам урона нет. Почитай, на всей Руси нынче нет места спокойнее, чем Полоцк, — ветеран был твёрдо уверен в том, о чём говорил. Но, присмотревшись к Чародею, аж седую голову в плечи вжал, словно удара или раската громового ожидая.

Великий князь держал руки, заложив большие пальцы за богатый пояс. Потому что был твёрдо уверен, что первому, попавшемуся под руку, поднесёт так, что потом будет стыдно, но бесполезно. Ноздри плясали. Верхняя губа ползла вверх, кривясь в хищном волчьем оскале. Вид был у Всеслава не просто тревожный. Чародей был страшен.

— А тебя каким ветром сюда занесло, друг старинный, Ставр Черниговский?

Спокойный голос князя заставил вздрогнуть каждого. Безногий убийца опасливо приоткрыл один глаз, цепко вглядываясь в собеседника. И, видимо, понял, кому обязан спасением.

Мне удалось редким чудом словно плечом отодвинуть Всеслава себе за спину, шагнув вперёд. Почти убедив себя в том, что это не моя жена и не мои дети оставались чёрт знает где в осаждённом городе, в окружении недобитых тварей, так ловко подгадавших момент для нападения. Получалось, откровенно говоря, слабо. Но явно лучше, чем у княжьей души, что бесновалась позади, рыча, топая ногами и вопя непотребства.

— С Иваном и Буривоем так решили, Вра… врать не стану, сам я вызвался, — еле-еле выкрутился Ставр, только что по губам себе не шлёпнув. — Крутовы дело знают, старшим у него вместо Яробоя-покойника Мирослав теперь. Я деда и отца его знавал, справные вои были, толковые. Он в ту же породу пошёл. Энгель твой такой городьбы на стенах наворотил — издали не сразу и признать Полоцка. Но ворогам строем ни с берега, ни с воды не подойти. Там ладно всё, честь по чести, княже.

Последняя фраза прозвучала едва ли не с мольбой, дескать, поверь, что правду говорю, небылиц не сочиняю! Старый убийца был не из тех, кто плохо знал великого князя и рискнул бы шутить с ним такими вещами. Но легче от этого не становилось.

— Про Олешье говори, — Всеслав будто по плечу меня похлопал, давая понять, что прямо сейчас никого убивать-казнить не станет. И я «отшагнул назад».

— Улей, а не город, — едва не вздрогнул снова старик. Отметивший не по возрасту, а по должности и профессии острыми глазами «обратный переход». — Народу, вроде, не так много, как дома, а снуют во все стороны днём и ночью мурашами, поди уследи толком… Но Байгар и его ребятки дело знают, дворец и округу держат как надо!

— Кто во дворце? — говорить развёрнутыми фразами Чародей от греха подальше не спешил.

— Шарукан вчерась прибыл, под вечер уж. Спешил, коней едва не погробил. Алеська-то твой едва не в драку с ними полез за небрежение скотиной, — инвалид позволил правому усу чуть дрогнуть, обозначив улыбку и проверяя, не рано ли. Решил, что не рано, но развивать шуток не стал. — Малик-Шах третий день гостит. От болгар и Югославии трое, важные, ты знаешь всех. С ними трое от венециан прибыли. Один из них — тот самый Никола, с кем давеча в Полоцке сговаривались. Остальные, мыслю, нам с Гнатом будут эти… как его, чёрта? Забыл слово-то твоё, — едва ли не жалобно прохрипел дед.

— Коллеги, — помог Всеслав, думая вовсе не о лексике и словарном запасе старого нетопыря. Оригинально выходило. Неожиданно. Если ещё окажется…

— Николу того из дому-то больше народу сопровождало. Первый раз ещё чуть ли не на причале убить хотели, потом дважды морем налетали, — добавил Ставр. Ну, вот и вышло так, как и предполагал великий князь.

— Самый быстрый ко дворцу путь. Гнат, на дюжину отряд дели. Три десятка буераков с нашими вместе — прямо под стену, дальше бегом. Половина пусть кружит вдоль берега, светит фонарями во все стороны, пока знак не пришлём, что добрались ладно. Вторая половина из оставшихся — окружить город тихо. Любого без нашего знака — под лёд. Дорого время, ох, как дорого, давно так дорого не было. Но, глядишь, и успеем ещё, — Всеслав смотрел на восток.

До зари было ещё далеко.

Рысь запросил малость времени, получил его и выскочил по-звериному из саночек. На ходу стрекоча белкой и размахивая обеими руками. Каждая ладонь его подавала разные знаки.

Десятники слетелись к нему бегом, будто только того и дожидались. Последним подскрипел по снегу Гарасим, принявший на грудь привычную ношу. Которая тут же начала хрипло командовать, перемежая понятные слова ещё более понятными.

— Готовы, княже, — отрапортовал воевода. Глядя не на Всеслава, а на то, как подлетал к своим саночкам последний из десятников, тот, кому бежать было дольше всех.

— Впер-р-рёд! — команда Чародея была отдана каким угодно голосом, кроме человеческого. Этот отрезок путешествия весь целиком должен был оказаться за пределами людских сил. И он начался.

Ахнул в штабном буере Ставр, едва не выпав из креслица, когда саночки без впряжённой в них тройки резвых лошадей рванули вперёд быстрее, чем если бы их тянула шестёрка фризских жеребцов.

Рысь, дождавшийся приближения борта, стоявший пригнувшись, прищурившись и напружинившись перед прыжком, как… ну да, опять как рысь, влетел к нам одним неуловимым движением и разместился полулёжа под парусом, тут же потянув из крепления самострел.

Гарасим ехал в лодочке рядом. Для этого оттуда пришлось высадить двух Ти́товых, чтобы не нарушить развесовки. Они перешли в охрану Кондратовых мастеров и нашей мобильной рембазы. Глазам древлянского медведя позавидовал бы самый большой и самый старый филин.