— Пя-а-ать дён? Да иди ты!

— Сам иди, чего слышал — то и говорю. Эти буераки летят так, что ни один конь не угонится, ни наш, ни фризский, ни степняцкий! Ветер слёзы вышибал всю дорогу, они аж в ушах ледышками замерзали.

Под такой разговор коллеги возвращались в терем после проверки, как разместились все семь сотен походников, не угарно ли в банях и всем ли вдосталь еды и питья. На пяти десятках буеров ехали усеченные экипажи, два водителя без стрелков, зато разницу свободного веса компенсировала повышенная загрузка.

— Ты мне мёдом уши не мажь, ты дело говори! — воеводы зашли в гридницу в тот момент, когда великий князь начал терять терпение и повысил голос на Кондрата.

Главный конструктор на крик изошёл в Полоцке, настаивая на том, что он и его люди не просто должны, а обязаны сопровождать изделия в первом походе, который к тому же обещал быть не только ходовыми, но и боевыми испытаниями. Поэтому часть «грузовых» саночек управлялась его ребятами, среди которых были мастера и инструкторы по вождению. Они на ходу смотрели за поведением изделий и за действиями водителей.

— Да я правду говорю, княже! Всё облазили, всё перетрясли! — горячился Кондрат.

— И прям вот ничего? — недоверчиво уточнил Всеслав.

— Ни единого замечания! Первый отрезок пути все изделия преодолели без поломок. Верёвки подтянули только кое-где, и всё. Чин-наборы все закрытыми стоят! — он аж сиял от гордости.

— А тот, что с берега брякнулся на голый лёд, почитай, с полутора саженей? — мы смотрели, конечно, за всеми ухарями, что выделывали в этом переходе опасные коленца на новых лодочках.

— Сыграли стойки, погасили силу удара. Полозья целы, кузов цел, всё хорошо там! — уверенно кивнул чудо-плотник. Он, как и любой из наших начальных людей, за своих стоял горой.

— Чудеса в решете да и только, — удивился Всеслав. — Ладно, целы — и хвала Богам. Ступай тогда, Кондраша, добирай пар, пока твои там всю баню не вы́студили. Благодарность мою мастерам передай. И по чарке. Но только по единой!

— Да что ж мы, батюшка-князь, без понятия что ли? — смутился главный конструктор.

После той истории, когда его и бригаду не смогли доставить пред светлы очи «ибо потому что», он и вправду перестал увлекаться всеславовкой, и за подчинёнными своими смотрел внимательно.

— Дядька Василь, а ну, глянь-ка, что внучка-то названная передала тебе, — махнув рукой на лавку рядом, сказал Чародей. И потянул к себе кожаную трубу-тубус, лежавшую на столе рядом.

Оттуда сперва появились какие-то реечки-щепочки, тонкие, но на диво ровные. Князь нажал на концы — и пучок лучинок превратился в рамку, будто для тех удивительных бортей-ульев, что с весны стали делать и Витебские плотники, переняв науку у Киевских. Тех же, по слухам, чуть ли сам князь-батюшка надоумил. Дело было новое, непривычное, но ладилось ловко да быстро. Не иначе, как и вправду чародейством пахло. Но мёду с воском с этими ульями в тот год заготовили столько, сколько никогда до этого времени не выходило.

Вытянув второй пучок реек, Всеслав защёлкнул и вторую рамку. Достал и расправил бережно на первой лист плотной бумаги, прижал его осторожно той, что была чуток побольше. Поочерёдно надавил на углы, слушая внимательно щелчки сухого дерева, говорившие о том, что зубы вставали в пазы плотно, не ломаясь. А потом поставил получившуюся картину, отведя позади узенькие подножки-стоечки.

— Ах ты ж ма-а-атушки мои! — выдохнул протяжно старый воевода. С портрета на него смотрела дочь и внуки, как живые.

Лесина художественная школа работала, как и всё в Полоцке, исправно и успешно. За картинками самой разной направленности, от душеспасительных до откровенно скабрёзных, на торгах всегда толпились очереди. Дев нагих да весёлых нарасхват мели́ викинги. Иногда и нашим доставалось, но после того, как на службе отец Иван рассказал об опасности блуда и прелюбодейства, уточнив при этом у купца Викентия, зачем тому, старому, занадобились срамные картинки, локальный спрос упал до нуля, оставив только экспорт.

Во многих домах считалось обязательным и почётным поставить в красном углу под образами или рядом с чурами «Александрову падь» или «Ангела над Люблиным». Картины «Всеславово поле», «Роман Всеславьич на Булгаре» и «Полоцк-Задунайский» только-только появились, но сразу выбились в бестселлеры, даже несмотря на откровенно кусачие цены.

Бывшая древлянская Леська-сирота, а ныне великая княжна Полоцкая Леся Всеславна, на коммерческое направление поставила лучших учениц и учеников, которым Глебка подсказывал сюжеты и снабжал кистями, красками и чудо-палочками, карандашами. Научились делать и цветные, хоть пока и не всех цветов. Но с этим обещал в ближайшее время помочь недожаренный католиками фриз.

Сама же княжна рисовала очень редко, потому что гораздо чаще была занята в лазарете, школе или библиотеке, которую тоже с разрешения князя устроила своими силами. Но уж если брала в руки карандаш, краски, да хоть уголёк или комочек мягкой красной глины — выходил настоящий шедевр. Вот как этот.

С желтоватого листа на нас смотрела счастливая улыбавшаяся Дарёна Васильевна. На коленях у неё сидел Рогволд, а на руках лежал Георгий, он же Юрка, он же Егорка. В лицах их не было иконописных черт, они выглядели совсем живыми. Казалось, мигни́ — и Волька побежит играть с новым другом, кудлатым щенком из далёких заморских земель, которого привёз из похода батька. Юрка протянет ручки, чтобы пухлыми пальчиками поиграть с материными височными кольцами. Он всегда трогал их одним пальцем и с задумчивым видом наблюдал за покачиванием подвесок, никогда не тянул. А Дарёна чуть склонит голову и скажет: «Ну, здравствуй!».

— Юрочка-то как подрос, — сдавленным голосом, едва не всхлипнув, еле выговорил дед.

— Ну так княжич же. Не по дням, а по часам, как полагается, — с нескрываемой гордостью подтвердил очевидное Всеслав. Дед был в гостях летом, пока мы зажигали за морями и лесами. Нянчил внучат и не давал думать о плохом дочке. И уехал, едва до Полоцка дошли вести о том, что зять возвращается домой живым и здоровым.

Василь утирал мозолистой рукой, покрытой старыми шрамами, с навеки въевшимся загаром, слёзы счастья. Пожалуй, таким его великий князь с самой свадьбы не видел. Когда родился Волька, воевода тоже был рядом с дочерью, стянув в Полоцк весь Витебский гарнизон. Нарушив клятву великому князю хранить и беречь именно тот город, где был посажен ещё старым Брячиславом. Но наказания старик не боялся. Боялся не успеть до вотчины зятя и дочки, боялся, что Ярославичи доберутся раньше него. И что сокол ясный, как звала мужа Дарёнка, не выберется из той ямы, куда заманили его обманом дядья. А после возвращения Всеслава в родной город Василь, кажется, перестал бояться вообще чего бы то ни было.

Посидели не очень долго, поделились новостями, в основном семейными, потому что рабочий обмен исправно обеспечивали птички и гонцы. Почтовая система с постоялыми дворами, где всегда была горячая еда и свежие кони, начала формироваться раньше, чем в моём времени, и с Запада, с тех самых таинственных хуторов вроде Ставрогнатова, вокруг которых регулярно пропадали на ровном месте соглядатаи из Рима и Аахена. Со Псковым, Новгородом, Смоленском, Черниговым и Киевом связь была прямая и оперативная, как и с Краковым, Гнезно и Эстергомом. Чуть дольше занимала дорога до Олешья и Тмутаракани на юге, до Готланда на севере, до Владимира на востоке и до Праги на западе, но в любом случае сведения туда и оттуда поступали быстрее, чем даже по хвалёным римским дорогам. Которые юго-западные союзники не стеснялись использовать, как свои.

Побудку сыграли ещё до све́ту, хотя в ней и нужды особой не было — походников уже кормили сытным завтраком дородные стряпухи. Некоторые из них тайком пытались всучить нетопырям и сочувствующим узелки с гостинцами. Кто-то признал родню, а кто-то и новую, видимо, завёл, пусть и ненадолго — дело молодое.