Сын кузнеца из Тосканы, ученик лучших и наставник великих, в свои пятьдесят с небольшим Гильдебранд выглядел крепким и здоровым. Гораздо лучше Александра и большинства кардиналов. Про то, какими методами он пользовался для того, чтобы сохранять силы и цветущий вид, в Риме ходило множество слухов и сплетен, один другого хуже. К сожалению, он, ставленник этого крепкого и буквально пышущего жизнью и энергией священника, точно знал, что часть тех россказней была правдой. К величайшей скорби — не самая невинная часть.

— Генрих решился! — не выдержал он долгого молчания читавшего. — Четыре перевала на Альпах перекрыты, войска продолжают стягиваться. Да на что он рассчитывает, этот дурной мальчишка⁈

— Дурной мальчишка рассчитывает на легионы своего отца и его вассалов. Вполне обоснованно, потому что его полномочия подтверждены одним из твоих предшественников. Не в наших интересах сейчас оспаривать и отменять решения тех, кто был до нас, — задумчиво ответил Гильдебранд. Явно размышляя о чём-то очень важном. Настолько, что даже с наместником Бога на земле делиться мыслями пока не спешил.

— Мы поднимем войска! Мы отзовём с границ верных сынов матери-церкви! — начал закипать Александр.

— Не надо проповедовать мне, друг мой. Поверь мне, я знаю всё, что ты можешь и что хочешь сейчас сказать. В этом нет проку. Пока воины с западных границ доберутся до Альп, Генрих и его псы вывезут в свои земли бо́льшую часть из наших крипт и тайных хранилищ, — не переставая раздумывать, проговорил архидиакон. — Нам было бы очень кстати, если бы те, кого ты направил на Русь, вернулись быстрее. Есть ли известия из тех краёв?

— Нет! Вторую неделю нет новостей, Ильдебрандо. По планам уже должны были сообщить наши люди из Переяславля, что войска прошли их город и взяли Киев. Но последними вестями были слова от вернувшихся торговцев о том, что новый князь закрывает границы и их связные начали пропадать один за другим. И говорили они об этом уже за пределами русских земель, с венгерских и греческих.

— Я помню об этом. Значит, со дня на день придут хорошие известия. Те отряды, что отправились защищать интересы матери-церкви на дикие земли русов, не должны, не могут вернуться без громкой победы и богатых даров от новых прихожан. И это будет очень кстати. На хорватских и сербских землях собираются кыпчаки, степные воины с северных границ Византийской империи. Судя по докладам с их кочевий, они решили усыпить бдительность мадьяр и ударить им в спину. Уверен, если мы предложим больше — они помогут с Генрихом. Их много. Мы победим, Ансельмо, — вселять уверенность и проповедовать у тайного властителя выходило ничуть не хуже тех, кто носил тиары, будучи избранными коллегией кардиналов.

— Ты как всегда прав, Ильдебрандо. Пожалуй, стоит выждать день-другой. И направить людей к мадьярам, пусть начнут обрабатывать степных дикарей, —воодушевился папа.

Человек в пыльной одежде, второй за день, шагал по тропинкам двора Латеранской базилики, еле переставляя ноги. Он выглядел не просто измождённым, а при смерти. Сбитые в кровь ступни, будто сюда его несли не лихие кони, падая замертво один за другим. Тусклые, погасшие глаза, словно он видел саму Преисподнюю. И продолжал смотреть в неё. Руки посланца дрожали. Но это было неудивительно, потому что дрожал он весь. И дрожь та была тревожной, будто он агонизировал на ходу.

Дойдя до замолчавшего папы и привычно скрывшегося в тени Гильдебранда, пыльный упал на колени, протянув Александру пергамент, свёрнутый в трубку. Тот, мельком глянув на печать, узнал оттиск аббата-бенедиктинца, настоятеля монастыря в Гурке, в Каринтии, герцогстве, граничившем с Баварией на севере, Венгрией на востоке и Вероной на юге. По его территории протекала Драва, правый приток Дуная. Сломав печать аббата, понтифик погрузился в чтение. То, что за левым его плечом появилась голова Гильдебранда, не заметил ни он сам, ни лежавший ниц гонец. Продолжавший время от времени колотиться не то от дрожи, не то в припадке.

— Ильдебрандо… что это значит? — дрогнувшим вслед за посланником голосом, спросил Александр. Высоко, совершенно не так, как обычно говорил на проповедях или спорил с королями, графами и герцогами.

— Ответь мне, сын мой, знаешь ли ты о том, что написано в послании? — прошелестел голос из-за спины папы. Словно говорил какой-то бесплотный дух, незримо присутствовавший под сводами базилики. За левым плечом наместника Бога на земле.

В удачно выпавшем перерыве между судорогами или припадками, пыльный кивнул, едва не разбив голову о плиты пола.

— Поведай об этом, — с неуловимым нажимом продолжил бестелесный голос. От которого замер и сам Александр, и, кажется, стал чуть меньше дрожать гонец.

— Причал на Драве… Фи́ллах, город на землях Бамбергского епископства… Аббат был там с визитом… —начала, задыхаясь, бубнить прямо в плиты покрытая пылью фигура.

— Они валили, одна за другой, одна за другой, одна за другой…

Кажется, зря ему дали говорить. Но остановиться он уже не мог. Оставалось лишь направлять судорожную, истерическую речь, перемежавшуюся всхлипами и судорогами, то срывавшуюся на визг, то падавшую в шёпот. Пытаться направлять.

— Кто, сын мой?

— Лодки! Лодки!!! Много, много лодок, они заняли весь причал, и соседний, и рядом, все, все причалы! Ме́ста на берегу не осталось, а они все плыли и плыли, плыли, одна за другой…

— Враги? Сарацины? Степняки? — настойчивый голос, давя гипнозом не на шутку, старался получить максимум информации. Потому что его владелец точно знал — повторить гонец уже не сможет. Просто не успеет.

— Нет! Нет!!! Не враги! — снова сорвался на визг пыльный, колотясь лбом о плиту. На которой появились первые красные капли.

— Тише, сын мой, тише! Ты в безопасности, в доме Господа, — снизил напор Гильдебранд, выходя из тени. Потому что был уверен — этот уже никому и ничего не расскажет.

— Отпусти грехи, отче! Отпусти! Не хочу к ним, не хочу, не хочу-у-у! — выл, стуча головой о камень, посланец.

— Ответь мне на вопросы, и даровано будет тебе отпущение, — голос стал твёрже. — Кто был в лодках?

— Никого! Никого там не было, — и безумец расхохотался визгливо, с подвывом, подняв глаза на святых отцов, столпов церкви. И они оба, и папа, и архидиакон, содрогнулись, встретившись со взором, в котором уже не было ничего человеческого.

— Они утыка́лись в причалы, гребцы выскакивали и разбегались крысами, крысами во все стороны! Их никто не ловил! Все смотрели на тех, кто пристал к берегу, возвратившись на земли матери-церкви. Пришёл без ног! — и он снова разразился дробным прыгающим смехом. От которого по коже шёл мороз.

— Кто — они? — попытался выяснить Александр.

— Воины! Воины Святого Престола, те, что ушли к дикарям по Дунаю. Я видел многих из них,когда они были живыми, пили пиво, молились в соборе, хлопали девок по зада́м. Они были живыми, я помню, я точно помню, я же не сумасшедший! — последняя фраза была совершенно невероятной. В том, что визжавший и хохотавший не в своём уме, не было ни малейшего сомнения. Как и в том, что он доживал последние мгновения. И, кажется, подтверждал написанное аббатом.

— Наёмники вперемешку с добрыми христианами, горами, кучами, навалами! И глаза, их глаза-а-а, — он снова сорвался на визг, резанувший по ушам.

Да, сегодня в базилике нарушались одно правило за другим. Такого тут не было никогда совершенно точно. Такие звуки обычно издавали враги или предатели, те, кто попадал в руки хмурых и молчаливых монахов, чьим ремеслом было добывать правду или творить наказания по воле Господа. Переданной через Его наместника. Глубоко под землёй. Поэтому здесь, наверху, всегда было тихо и благостно. До сегодняшнего дня.

— Десятки лодок, десятки, сотни! Все причалы, весь берег, всё занято, рыбе не проплыть, борт к борту, борт к борту, — зачастил, задыхаясь, посланец. — И го́ловы! Го́ловы! Навалом, как камни, как круги сыра или воска! Нет, те лежат ровнее, а эти были просто накиданы на днище, и шевелились, когда лодки качались или стукались друг о друга. Будто грызлись, кусали одна другую! Тысячи, тысячи отрубленных голо́в!