— Моё имя — Магнус, сын Ордульфа Саксонского и Ульфхильды Норвежской. Если великий князь русов позволит, я могу помочь беседе. Которая, кажется, пока не задалась, — этот был постарше, но не намного, волосы имел чуть темнее, а глаза скорее серые, чем голубые. И, несмотря на дребезжащую твёрдую «эр», был вполне понятен.

— Ты очень поможешь нам, добрый Магнус. Мой брат Вратислав, кажется, как раз надумал сочинить душеспасительный стих об этой судьбоносной встрече, но, боюсь, начал рановато, — усмехнулся Чародей, показывая, что шутить изволит. Но усмешка опять не вышла, ни сакс, ни чех юмора не поняли. Ну хоть железный занавес за спинами гостей перестал лязгать и колыхаться. И сугробы вдоль дороги, кажется, перестали грозить мёртвыми, что с ко́сами стоят.

— От лица императора Великой Священной Римской Германской Империи, Генриха Четвертого из династии Салиев, приветствую тебя на твоих землях, великий князь Полоцкий и Всея Руси, Всеслав Брячиславич! — саксонец, подавая пример, стукнул в нагрудник перчаткой. Что на фоне их речи было вполне гармонично, конечно, но в тишине над зимней рекой звучало не самым приятным образом. Особенно когда жест и звук повторили двое его соотечественников.

— Третьим с нами Рудольф фон Рейнфельден, герцог Швабии, муж сестры императора, — лаконично догавкал представление германской делегации Магнус. Нет, определённо, слова с буквами «эр» в его исполнении звучали, как залпы расстрельного взвода. Лучше бы уж Вратислав переводил. Но тот пока перешёл с щёлкающего мата обратно на латынь. Кажется, просил у Господа терпения. Да уж, всем бы не помешало.

— Повторюсь, рад приветствовать вас на русских землях в качестве гостей, Генрих, Магнус и Рудольф, — ровно и неторопливо поздоровался Чародей и чуть склонил голову. Справа и слева от него вежливый жест повторили воевода и чешский король. В лице и фигуре Рыси вежливого не было ничего, и даже этот поклон ситуации не исправил. А чех ещё и икнул, кажется, дёрнув головой судорожно, будто не в седле сидел, а на электрическом стуле.

— Как прошёл ваш путь по нашим морозным краям? Погода что-то лютует в этом году, — мы со Всеславом продолжали отдуваться и за нас двоих, и за тех двоих, из которых стоявший справа готов был в любой миг зашипеть и бросится убивать, а левый едва не помер сам от удивления и неожиданности.

— С нашим провожатым путь был значительно проще, чем без него, великий князь, — перевёл Магнус слова императора. И то, как они трое внимательно посмотрели при этом на Гната, насторожило ещё сильнее. Хотя, вроде, куда бы уж?

— Рад слышать, что посольство добралось без задержек и без трудностей по пути. Ведь трудностей не было и это именно посольство? — чуть прищурился, будто бы от ветра, Чародей. И, пусть ветра не было и в помине, холодно стало даже мне внутри него.

— Трудностей не было, если не считать того, что со стен каждого города нас встречали и провожали взглядами над заточенными брёвнами баллист. И того, что за каждым кустом, за каждым деревом, за каждой кочкой нам мерещились такие же взгляды над смертельными стрелами, глядящими в сердца каждому, — признался неожиданно честно для дипломатического работника Магнус. Но, наверное, перевёл слова Генриха вполне дословно. То, как оскалился в усмешке Гнат справа, было, кажется, даже слышно.

— И — да, ты прав, это посольство. Уровня, равного которому не знают ни эти земли, ни любые другие из приграничных Священной Империи. Мой император счёл допустимым и возможным ответить на твоё приглашение личным визитом, — опять склонил голову саксонец. И, вроде бы, тоже сглотнул. Или икнул. Обстановка располагала вполне.

— Многое из небылиц и страшных сказок, что ходят обо мне по моим и вашим землям, увы, имеет обоснование, дорогие гости, — я искренне удивлялся, как у Всеслава выходило говорить столь ровно, светски и по-государственному одновременно. И лишь одному мне было известно, что и сам он удивлялся этому точно так же.

— И за то недолгое время, что народу моей земли угодно величать меня своим великим князем, мне и моим воинам удалось добиться… определённых успехов в том, чтобы в наших городах и селениях люди смогли позволить себе смотреть на незнакомцев без страха. На любых. С городских стен. Над брёвнами баллист, над глыбами камнемётов. Именно потому, что моя ближняя тайная стража, те, кого зовут нетопырями, видят и знают всё и всех внутри границ моей державы. И не только внутри.

Магнус рычал и бряцал перевод императору, время от времени косясь на Всеслава. И на Гната. Который людоедской улыбки не убирал, будто та намертво примёрзла к его лицу.

— О многом из сказанного тобой империя знает. Твои победы на юге и западе достойны восхищения. Некоторые из деяний, приписываемых тебе и твоим воинам, произошедшие на границах и на территории наших земель… удручают императора, — слово «удручают» он произнёс едва ли не зажмурившись, будто трогая носком сапога кажущийся крепким первый осенний лёд. По которому собирался пробежать.

— Я полагаю, обсудить то, что тревожит императора, мы сможем без спешки и не стоя на ветру́ посреди реки. У меня, как вы, дорогие гости, наверняка знаете, есть… определённые договорённости с древними хозяевами и повелителями рек, озёр, лесов и полей родной земли. Но терпение этих сил, существование которых так рьяно отрицает католическая церковь, даже я не рискую испытывать долго и без крайней нужды.

Всеслав говорил так, будто стоял посреди двора собственного терема, окружённый Гнатовыми. Беседуя с безоружными и бездоспешными. Спокойно, слегка снисходительно. И, не переставая поражаться самому себе, понимал, что нам, кажется, повезло выбрать нужный тон для первой встречи. И эти трое, император и герцоги, и те, что стояли несокрушимой железной стеной позади них, нас боялись. Нас троих, стоявших напротив трёх сотен. Хотя, Вратиславом наверняка можно было пренебречь. Он, судя по тому, как почти все гласные в его «молитвах» поменялись на согласные, боялся нас не меньше.

— Может ли мой император расценивать твои слова, как приглашение продолжить мирные переговоры в более пригодном для этого месте? — Магнус явно подбирал слова, хотя знал нашу речь очень прилично. Генрих явно знал германскую ещё лучше, но то, что слова подбирал и он, тоже было заметно.

— Разумеется, дорогие гости. Мирные переговоры непременно будут продолжены, — кивнул Всеслав после еле заметной паузы. — А тот провожатый, которого ты упомянул чуть раньше, Магнус. Он с вами? Или оставил ваш отряд, сопроводив до нужного места?

Рысь только ноздри раздул, втягивая со свистом холодный воздух, будто старался проверить по запаху, правду ли ответят очень дорогие гости. От чешского короля снова донеслось «Pater Noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum*», прозвучавшее сразу вслед за каким-то «прдэ́ле». Чародей только бровь поднял удивлённо, давая понять, что с этой версией молитвы не знаком. И заметил, что Рудольф из Швабии смотрел на Вратислава точно так же. Неужто понимал по-ихнему? Память великого князя и уже мои здешние знания говорили о том, что между двумя этими географическими и, так скажем, административно-территориальными единицами было приличное расстояние. Там и Бавария, кажется, лежала, и Богемский лес, о котором жутких историй и легенд ходило в империи едва ли не больше, чем о диком князе диких русов. Хотя нет, теперь, пожалуй, огромный лесочек на границе между католиками и недожжёнными-недокрещёнными славянскими дикарями-язычниками пуга́л уже меньше.

* Pater Noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum (лат.) — «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое».

— С нами… Я полагал, что его путь известен тебе лучше, чем кому бы то ни было, — лицо Магнуса, глаза его, которые он не отводил от говорившего императора, выражали непонимание и удивление. И опасение. И то же самое можно было прочитать на лице Генриха.