Последнюю фразу Всеслав проговорил по-русски. Болеслав перевёл Генриху, остальные поняли и так. Да и германец, кажется, тоже.

— Никеша, давай шевели ногами, опоздаем же! Говорил я, нечего было в очереди стоять, потом бы картинку сделали, так нет же: «всем положено, и мы постоим»! — дверь, через которую в зал зашёл философ, открылась, и Гнат почти что втащил внутрь высокого воина. В сверкающем золотом доспехе доместика схол. Никифора Вриенния. Который остановился в проёме, переводя взгляд справа налево и обратно.

— А это, други мои, Никифор, друг, соратник и правая рука Романа Диогена. Он прибыл раньше этой плесени и той вон па́дали. И сказал честь по чести: у нас моровое поветрие началось, эпидемия. Люди мрут, детишки малые. Помоги нам, дай лекарство, а взамен бери то, что сам захочешь. Роман не хватался за свой императорский венец, за трон под задницей и за закрома с золотом. Потому что он — честный воин. Вот так прямо и написал, своей рукой: скажешь — приму смерть, изгнание, ослепление, плевать мне, но людей моей державы спаси. И именно поэтому лекарство и лекари, что умеют им пользовать, уже едут к ним. А вы двое, философ и протостратор, прости Господи, вернётесь с пустыми руками. Униженными и оплёванными по дороге. Бить вас, грабить и бросаться камнями я запретил. А вот плевать будет каждый. Ну, кто доплюнет. Если продует, озябнете да околеете по дороге — ну, значит, судьба ваша такая, подохнуть бесславно, как собакам, вдали от дома. И я клянусь словом своим, прилюдно и принародно, такая же судьба ждёт любую тварь, что надумает продавать мне родную землю! Жизни соплеменников! Детей! Нет вам ни прощения, ни пощады, паскуды! Спустить их с крыльца!

И вновь к концу фразы «задвоились» голоса. Но это уже не испугало Михаила Пселла. Он продолжал постукивать головой по бревну, улыбаясь счастливой улыбкой полного идиота. Привычный к софистике, логике и прочим научным трудам мозг учёного встречи с русской реальностью не вынес.

— Михаил, кажется, обезумел окончательно. А Мануил вполне в разуме. Я слышал о нём, он воевал, повидал всякого, — задумчиво произнёс Никифор. Он так и стоял возле входа, пропустив неведомо откуда взявшихся воинов Чародея, которые вытащили неугодных.

— Поэтому ты вернешься в Константинополь раньше них. С моим письмом к Роману вдогон тому, что он получит со дня на день. И с моей дружиной. Гнат выделит две сотни лучших. С теми, кто уже там, в Царьграде, выйдет полтысячи. Дукам не спрятаться, мои найдут и повяжут всех до единого, я каждого из этих воинов знаю и за каждого готов поручиться.

Вриенний кивнул, не среагировав на слова о том, что где-то дома ходили неузнанными три сотни русов. Которые, приди нужда или приказ, нашли и повязали бы не только семейство чванливых интриганов. Доместик был в первую очередь воином.

— Когда выходим?

— Сегодня ночью. Пселл пойдет обычной дорогой — через Смоленск, Киев, Дунай. Вы — напрямую, на буераках. Через Волынь, через Болгарию, по землям моего сына Рогволда. Опередите этих на неделю, может, на две.

Всеслав встал, подошел к окну. Внизу, в городе, кипела жизнь. Стучали мо́лоты кузнецов, скрипели телеги, кричали торговцы. Полоцк рос, богател, строился.

— Скоро, други, — сказал Чародей, — скоро я дострою дорогу. От Полоцка до Константинополя. Прямую, мощеную, с постоялыми дворами. По ней пойдут обозы — с зерном, с железом, с товарами. Пойдут люди — купцы, ремесленники, учителя и ученики. И не будет больше границ. Будет одна земля. От моря до моря.

Он повернулся к Вриеннию.

— Ты поможешь мне достроить эту дорогу, Никифор?

Доместик опустился на колено, склонив голову.

— Помогу, княже. Клянусь.

Всеслав кивнул.

— Тогда иди. Собирай людей. Сегодня ночью — в путь.

Когда за византийским военачальником закрылись совершенно бесшумно двери, великий князь обвёл глазами друзей и гостей.

Хаген невозмутимо подреза́л ноготь на левой руке новым дивным ножом с блестящим лезвием. Такому, как сказал русский мастер на торгу, не страшна была ржавчина, хоть ты в морской воде его держи. Правда, точился он тяжко, но зато и заточку держал отменно. А в том, что мастер не обманул, Рыжебородый не сомневался. Здешние кузнецы, «ко́вали», как их тут величали с почтением, относились к своей чести точно так же, как воины, как благородные. Как их великий оборотень-князь.

Генрих негромко говорил о чем-то с Болеславом. Они условились не поминать прежних обид. Когда один направлял другому возы́ серебра и прочих товаров, в надежде на королевскую корону. А другой тянул и медлил, наслаждаясь тем, что один мог решать, кому даровать короны и мантии. До той поры, пока один страшный русский воин-колдун не вручил ляху заветный венец просто так, без даров. Перед этим утопив две с лишним тысячи его отборных ратников. За несколько минут, как говорили очевидцы. Обрушив под ними толстенный лёд на участке реки, размером с десяток соборов. Мановением руки.

Вратислав время от времени добавлял что-то, когда эти двое обращались к нему. Земли Богемии и Моравии были признаны императором законными и наследными. Потеряв территории, заселённые язычниками, католиками и католическими язычниками, которые и в костёлы ходили, и через костры прыгали с равным удовольствием, германский правитель получал торговые выгоды. И с удивлением, с тем же, какое ощутили чуть раньше чех и лях, понял, что драть три шкуры с простолюдинов не нужно. Пошлины с торговцев с лихвой перекрывают подушные подати, при том, что платить их негоцианты не отказывались, а едва ли не в очередь выстраивались за разрешением на торговлю, на доступ к охраняемым причалам и складам.

Шарукан с Олафом обсуждали что-то, связанное с транзитом янтаря. С востока, от империи Сун, поступил прямой заказ, госконтракт, как в мои времена говорили, на большие объёмы. Харальд и подошедший только что Крут Гривенич слушали и кивали. Поставка ожидалась невероятная, солнечный камень нужно было собрать со всего побережья. Но никто не переживал. Ни о том, что сырья не хватит, ни тем более о том, что какие-нибудь лихие люди перехватят караван по пути к Русскому морю. Все лихие сидели в этот день здесь, за этим столом.

«Началось, — подумал Всеслав. — Началась новая эра. Эра, когда не мечи решают судьбы народов, а разум. Когда границы и богатства империй определяют не войны, а дороги. Когда не яд убивает врагов. А врачи спасают друзей».

«Истину говоришь, друже» — согласился я. Тут не с чем было спорить.

Он усмехнулся.

«Дуки не поняли. Понял император, воин, сапог, как ты говоришь. Поэтому Роман будет жить, а Дуки — нет».

«Ну так собакам собачья смерть».

В зал зашли Рома с Глебом, явно заканчивая какой-то разговор, начатый ранее.

— Княже, — спросил старший, официально, как всегда на людях, — а правда, что ты едешь в Царьград?

— Правда, — сказал Всеслав. — Через месяц где-то отправимся, как Гнатовы там все бабки подобьют.

— Эти могут, — с улыбкой глянул князь Киевский на довольного крёстного, что стоял привычно за Чародеевой спиной. — Возьмешь меня?

Великий князь посмотрел на сына. Высокий, широкоплечий, с фамильными серо-зелёными глазами. Воин и правитель.

— Возьму, как не взять. И тебя, и брата. Да все, думаю, прокатимся. Хоть и трудно будет дядьке Гнату, но, думаю, справится, — ответил отец. — Посмотрим хоть на Царьграл. На то, как рушатся старые империи, на лжи, страхе и обмане выстроенные. И как вырастают новые, на чести, вере и правде.

Всеслав помолчал, чувствуя кожей, что взгляды каждого в зале сошлись на нём. И продолжил медленно, будто внимательно взвешивая каждое слово.

— Запомни, сын: империи строятся не на крови. Но на разуме и справедливости. На том, что ты даешь людям то, чего они не могут получить сами. Лекарство, хлеб, кров, защиту. Мы дали Византии шанс на спасение, и теперь она наша. Но нужно сделать так, чтобы ни мы, ни персы, ни ромеи не начали выяснять через пять, десять, сто лет, кто главнее и богаче. Это трудно, но достижимо. И за это я буду биться всю жизнь, сколько там её не осталось. Чтобы вы, ты, Михаил Дука, Генрих Салий, дети и внуки ваши, не тратили ни времени, ни золота, ни людских жизней на то, чтобы усесться на золотой маковке храма, как галка, и кричать оттуда: я великий, я равен Богам! До той поры, пока не прилетит другая галка. Или камень из пращи, стрела из лука. Или молнией не шарахнет, оставит только горстку пепла. Боги разберутся сами, как у нас заведено. Так же и нам, по образу и подобию Их созданным, потребно самим думать не только о дне сегодняшнем, но и о грядущем, что кажется дальним и несбыточным. Но время, сын, не вода в Двине, которую можно запереть или даже вспять пустить. Будущее наступит непременно. И только от нас зависит то, каким оно будет.