— Карантин, — помог Чародей.
— Ага, ага, в него! Там теперь возле каждого перевала по избушке длинной, и харчей припасено на пару седмиц. Всех, кто сомнения вызывает, туда запинывают… провожают, то есть, со всем вежеством. И через дюжину дней — обратно.
— Выпинывают, — подсказал Рысь.
— Ага… Да тьфу на тебя! Выпроваживают под белы рученьки, а не выпинывают! — взорвался безногий.
— Слыхал я от ребят, как же. Как узнали тамошние босяки, что можно две недели жрать от пуза, спать в тепле на чистом, и ничего не делать — повадились себе чем ни попадя на мордах пятна рисовать. Особо одарённые, говорят, через перевалы двинулись, у латинян больных искать настоящих, — буркнул Гнат.
— А там как? — прищурился Всеслав.
— А там, как у ромеев. Мрут, болезные. Подрывают Святой Церкви этот, ах… ах ты… мать-то его…
— Авторитет, — подсказал Глеб.
— Во-во. Почём зря рвут, вдоль и поперёк, живого места не оставляют на ахторитете, — согласно закивал Ставр.
С Генрихом договорились без сложностей. Молодой император явно ждал подвоха и того, что ему придётся идти на куда бо́льшие жертвы, чем зе́мли к востоку от Эльбы-Лабы. И был очень удивлён. Но с этим у нас со Всеславом ещё ни разу промашки не выходило, удивляли мы всех и каждого по-прежнему уверенно и без сбоев.
С предложением отправить епископов и архиепископов обратно ко Святому Престолу он отнёсся с крайним одобрением. И поводов хватало: кто был обязан хранить и поддерживать веру в народе, обеспечивать благосклонность Бога в целом и всех святых и великомучеников в частности? Они! Не справились? Не оправдали доверия? Какие могут быть вопросы? Пусть дуют к начальству, повышают квалификацию. Не получится с кардиналами и папой — дайте знать. Мы враз на этаж выше отправим, у нас связь прямая. Вон, отец Иван, патриарх Полоцкий и Всея Руси, дня не проходит, чтоб о чудесах не сообщал. То грузы доставляться Божьим благорасположением стали быстрее втрое. То оспу победить удалось у корел, которых она пару десятков лет назад едва всех до единого не извела. То вон, глядите-ка, Домна понесла!
О последнем, понятное дело, сообщалось не в Святой Софии, под ликами Богородицы — пастырь прекрасно понимал вред конкуренции на ровном месте. Да и зачатие выходило не непорочное, а вполне себе нормальное, традиционное, человеческое. Но на Всеслава поглядывали с одинаковым опасливым восхищением и он, и Агафья, и Феодосий. Буривой — нет. Тот смотрел с обожанием и жертвенной благодарностью.
Условились с императором, что по возвращении из Царьграда проведём Великий Святой Собор в Полоцке. Где примем на международном уровне негласные, но уже вполне устоявшиеся в границах союза правила. О том, что Боги разберутся сами, на каком языке Им молитвы выслушивать по чётным дням, а на каком — по нечётным. И когда принимать блины, а когда яйца-писанки, берёзовым листом, луковой шелухой или зверобоем крашенные. И что в каждом большом городе жители самостоятельно должны определять, какому Богу или святому домики рубить-складывать, а не плешивых да тощих или долгогривых да толстых слушаться. Средневековая демократия выходила корявой и не похожей ни на что, виденное или читанное мной или Всеславом. Но у нас же, на Руси, работало? А в том, что, пусть внутри и чисто технически, все люди одинаковые — сомнений не возникало с каждым годом у всё бо́льшего количества жителей разных стран.
Первый медицинский, грубо сказать, институт успешно работал на базе Лавры. Филиалы имея в Полоцке, Гнезно, Эстергоме, Олешьи и Полоцке-Задунайском. Понаблюдав за работой травматологов и «скорой помощи», открытие учебных заведений для лекарей анонсировали у себя скандинавы. И Генрих Четвёртый Салий, сгоряча предложивший нам оставить себе всё «спасённое» золото, но дать врачей и лекарств. Первый в русской истории анатомический атлас и наставления эпидемиологам, которые мы с Лесей рисовали целую неделю, ещё и не в таком могли бы убедить. Замечательные картинки у бывшей Туровской сироты получились, как живые. Точнее, как мёртвые. И рисовать их в холодной покойницкой избе она не стеснялась и не боялась.
Проводив дорогих гостей и очень дорогого императора, на которого Глеб исподтишка поглядывал с плохо скрываемой ревностью, стали собираться домой, в Полоцк. И впервые на Всеславовой памяти Василь не уговаривал остаться, побыть ещё денёк-другой. Не потому, что гости-родственники за этот чемпионат надоели хуже горькой редьки. А потому, что из Витебска в Полоцк дважды в седмицу ходили двоераки с грузом и людьми, кому нужда была в стольный град спешно попасть. Полдня — и на месте. Он как раз через пять дней и собирался к нам, на соревнования по фигурному катанию.
Тесть был не только почётным президентом «Витебских Васильков», но и попечителем «Витебских Вербочек», фигуристок. Узнаваемую картинку из двух буквиц «В», будто сплетённых промеж собой побегами-листочками, нарисовала Леся, украсив голубым и золотым, и красовался тот «логотип» теперь не только на форме и сувенирах «Васильков», потому что стройным, гибким и пушистым «Вербам» тоже подходил. Это они катались в перерывах между периодами-третями игры, выдавая такие номера, что я совершенно искренне переживал за лёд на Двине. Особенно запомнился тот танец, где девки в рыжих лисьих шубах гоняли по всей площадке совсем маленькую, лет десяти, девчушку в заячьей. Малышка, внучка Васи́лева ку́ма, приседала, подпрыгивала, кружилась волчком, от чего полы её шубки расходились колокольчиком, и забавно поправляла сползавшую на глаза чуть великоватую ей белую меховую шапочку с ушками. Белой же меховой варежкой. И была при этом так похожа на пушистую почку вербы, которые ещё ласково называли «котиками», что в правильности названия коллектива отпадали все сомнения. Девчонок было три, девок семь. Боевой фигурный десяток за время чемпионата едва ли не обогнал по популярности мужиков-«Васильков», а спрос на «бабьи да девчоночьи» коньки приблизился вплотную к ледняным.
До́ма готовились к соревнованиям. Здоровенные полотнища с вышитыми и нарисованными фигуристками в красном, зелёном и золотом, цветах «Полочаночки», висели в городе почти везде. Площадки катков тянулись вдоль берега Двины и уходили на Полоту, которая была гораздо у́же, но зато уж точно не такой оживлённо проезжей, как большая река.
Третьяк рассказывал, что тут, пока шли тренировки девчат, пришлось разбить стихийный рынок с постоялым двором и поставить трибуны. Любой, кто даже просто проезжал мимо по своим делам, орал «Тпру-у-у!» и «парковался» рядом с площадкой, норовя встать так, чтоб смотреть тренировку прямо из саней. Ребята из охраны быстро объясняли самым недальновидным, что это спорт, занятия по фигурному катанию, а не просто бабы-девки хвостами крутят на льду. Особо злостным в непонимании объясняли подробнее, детально, доходчиво. Так, что эти, злостные, потом сами наперебой ши́кали на вновь подъехавших, кто тоже решал выразить своё ошибочное отношение к фигуристкам. Перекошенные рожи с синяками и нехваткой зубов убеждали лучше всяких слов. Но просто так уехать что-то не давало. Не то природное любопытство, не то невозможные и нигде доселе невиданные красота и грация движений. Румяные девчата с выбивавшимися из-под шапок прямыми и кудрявыми, золотыми, чёрными, рыжими и русыми волосами, приковывали внимание. И не отпускали.
К нашему возвращению домой собрались все команды до единой, и даже успели по нескольку раз откатать под музыку свои номера. Едва не парализовав не только движение по реке, но и вообще всю работу в городе — так лихо и красиво у них выходило. А с утра, когда Солнце озарило берега и лёд великой Западной Двины, состоялся в Полоцке и первый в мировой истории чемпионат по фигурному катанию.
На мужиков на трибуне было тревожно смотреть, конечно. Несколько дней назад они орали и топали, свистели и кричали, ругая судью и отряды противников. Теперь же сидели, как первоклашки в музее, только что ладони на коленки не положив, и смотрели на красавиц, как на ангелов небесных.
