— Это был славный поход, — сказал Геринг хрипло, но громко, чтобы слышали все. — Наш фюрер, как древний военный вождь, возглавил его лично. Мы вернули наследие предков. Но его сердце… его сердце не выдержало потрясений и великого напряжения. Он умер в небе, на обратном пути. Как воин.

В этот момент из люка дирижабля начали спускаться остальные десантники. Они молча строились вдоль борта позади Геринга, образуя живую грозную стену.

Первым из высших чинов к гробу подошёл не Гиммлер, а Геббельс. Он шёл, почти не замечая никого, его худое тело в партийном коричневом мундире казалось хрупким. Он замер в нескольких шагах от гроба, и его лицо, обычно такое подвижное и насмешливое, стало маской из чистого, детского ужаса.

— Мой фюрер… — вырвался у него сдавленный шёпот.

Он подошёл ближе, заглянул внутрь. Увидел восковое, спокойное лицо, уложенные волосы, сомкнутые веки. И тут с ним случилось то, чего не ждал, наверное, никто, включая его самого. Его плечи затряслись. Резкие, судорожные всхлипы вырвались наружу. Слёзы, настоящие, не театральные, хлынули по его щекам, смывая пудру. Он не пытался их скрыть. Он просто плакал, глядя на мёртвое лицо своего бога, своего режиссёра, единственного зрителя, чьё одобрение имело для него смысл.

Это был плач не министра, а художника, увидевшего, как горит его единственный шедевр. Плач фанатика, у которого вырвали икону. И в этом была страшная правда — в своём чудовищном культе Йозеф Геббельс был абсолютно искренен.

Он стоял так почти минуту, пока рыдания не стали тише. Потом медленно выпрямился, достал платок, вытер лицо. Его пальцы дрожали. Он обвёл взглядом замёрзшую, потрясённую толпу генералов и партайгеноссен. И в его мокрых глазах, помимо горя, вспыхнуло нечто иное — профессиональное, режиссёрское осознание.

«Так, — промелькнуло в его мыслях, ещё путаных от шока. — Так они должны видеть. Так и должно выглядеть горе. Эта сцена… её запомнят».

Его слёзы были не только личными. Они уже становились частью нарратива. Первым образцом правильной, эталонной скорби нации. Он, сам того не планируя, только что задал тон всему, что последует: похоронам, речам, статьям. Его личная катастрофа мгновенно была превращена его же гением в публичный ритуал.

Генрих Гиммлер наблюдал за этим. Он видел слёзы Геббельса, видел потрясение на лицах генералов. Он видел растерянность. И в этой растерянности он почуял не угрозу, а шанс. Его шанс. Он сделал шаг вперёд, оттеснив Геббельса, и поднял руку, требуя внимания. Его голос, тонкий и сухой, зазвучал в наступившей тишине.

— Германский народ! Партайгеноссен! Мы скорбим о невосполнимой утрате… — начал он, но это была не речь скорби. Это была речь претендента на трон. — Но долг сильных — продолжать дело! Фюрер пал, но его дух живёт в нас! И он оставил нам не только скорбь, но и средства для новой борьбы! — Гиммлер повернулся и указал рукой на голубой корпус дирижабля. — Там, в его чреве, лежит золото ариев! Наследие, которое я, как руководитель «Аненербе» и рейхсфюрер СС, помог обрести! Эти сокровища дадут силу и мощь тому, кто поведёт рейх дальше! И я, как верный последователь идеи…

Он не договорил.

Раздался резкий, оглушительно громкий в утренней тишине выстрел.

Гиммлер вздрогнул всем телом, словно его дёрнули за ниточку. На долю секунды после выстрела время остановилось. Все увидели одно и то же: Гиммлер, замирающий в нелепой позе оратора с поднятой рукой; маленькое, почти аккуратное отверстие над переносицей; его пенсне, которые не разбились, а лишь съехали на кончик носа, задержались там на миг и только потом упали на бетон с тонким, хрустальным звоном. Этот звон — тихий, чистый, не соответствующий ужасу момента — навсегда врезался в память всем присутствующим. Это был звук ломающейся реальности. И только после этого звука тело рейхсфюрера СС начало медленно, как подкошенное дерево, валиться на бок, аккуратно сложившись у носилок с его мёртвым фюрером, будто в последнем, неуклюжем поклоне.

В руке Германа Геринга, опущенной вдоль тела, дымился пистолет «Вальтер» РРК.

Фабер, стоявший и смотревший на всё это из тени трюма дирижабля, от ужаса мгновенно вспотел, но взрыва газа, который он ожидал после выстрела, не последовало. Вероятно утренний ветер уносил в сторону все возможные утечки водорода.

Наступила тишина, все замерли. Её нарушил сухой, металлический лязг. Пятьдесят десантников СС, стоявших за спиной Геринга, в один миг вскинули свои пистолеты-пулемёты MP-28. Чёрные стволы нацелились на толпу генералов, на офицеров, на растерянных чиновников. Никто не шелохнулся.

Однако Геббельс даже не вздрогнул от выстрела. Он лишь медленно перевёл взгляд с лица Гитлера на падающее тело рейхсфюрера СС, и в его глазах, ещё полных слёз, мелькнуло что-то вроде холодного, профессионального интереса. Новый акт начинается. Сцена меняется.

Геринг, не спеша, убрал пистолет и вынул из внутреннего кармана мундира потёртый, сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и поднял над головой.

— Фюрер отдал последний приказ в полёте, — сказал он громко и чётко, без тени хрипоты. — Возглавить рейх в случае его смерти он поручил мне. Это его собственноручная подпись. Засвидетельствована. — Он повернул лист, чтобы все видели кривую, но узнаваемую подпись «Адольф Гитлер» и свидетелей под ней. — Генрих Гиммлер только что попытался совершить государственный переворот у гроба нашего вождя. Он получил по заслугам. Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Геббельс, всё ещё плача, смотрел то на тело Гитлера, то на тело Гиммлера, то на Геринга с бумагой в руке. Геббельс кивнул — коротко, почти машинально. Его мозг уже снова заработал, оценивая новые декорации, нового главного актёра и свою роль в следующей пьесе. Он плакал по мёртвому фюреру. Но служить он уже начал живому. Генералы застыли под прицелами.

— Тогда слушайте мой первый приказ, — продолжил Геринг, складывая бумагу и убирая её в карман. — Государственные похороны фюрера состоятся через три дня. О кончине рейхсфюрера СС Гиммлера будет объявлено позже — он пал жертвой сердечного приступа, не выдержав горя. Понятно? Теперь все по машинам. Доктор Геббельс, вы со мной.

Он повернулся и, не глядя на тело Гиммлера у своих ног, тяжело зашагал к ожидавшему кортежу машин. Десантники, опустив оружие, чётким движением окружили его, отсекая от всех остальных.

Йоганн Фабер, выходивший последним, остановился в стороне. Он не смотрел на тело Гиммлера, вокруг которого суетился врач, не зная что делать. Он не смотрел на гроб с Гитлером, возле которого замер почетный караул в ожидании вызванного катафалка… Он смотрел на исчезающие вдали огни уезжающих машин, кавалькаду вассалов нового фюрера. Он смотрел на эту новую, родившуюся в один выстрел реальность. И в его руке был не портфель, а прочный полевой планшет из толстой кожи с надёжными замками. В нём лежали отчёты «Валгаллы», шифровальные блокноты и значительное количество камней. Не только рубины. Там были изумруды, густые, как летняя трава, сапфиры цвета глубинного льда, алмазы, холодные и неверующие даже в этот солнечный свет. Целое состояние, беззвучное и невидимое, выбранное им с холодным расчётом из самых богатых россыпей. Это была не просто плата. Это был его личный резервный фонд в новой эре, которая началась с укуса змеи в темных подвалах храма.

16 февраля, вечер. Берлин, ангары люфтваффе на окраине Темпельхофа.

Кортежи с новым фюрером и генералитетом умчались в город, оставив после себя запах выхлопных газов и тишину. Практическая работа легла на Фабера.

Он организовал всё: оцепление, опечатывание, разгрузку. Лично проверил каждый контейнер и каждый ящик, прежде чем его грузили на армейские грузовики с наглухо застёгнутыми брезентовыми тентами. Он сопровождал колонну до запасных ангаров, что были невдалеке — максимально охраняемых, выбранных лично Герингом. Принял ключи от коменданта. Наблюдал, как захлопываются массивные стальные ворота, как выставляются посты: внешний, затем внутренний. Он проверил всё трижды. Только когда двадцать пять тонн исторического безумия были надёжно заперты под немецкой сталью и бетоном, он позволил себе сделать глубокий вдох. Его плечи опустились на миллиметр. Потом он вернулся туда, где шел досмотри десанта, экипажа и дирижабля.